По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

Черно-белый жезл ажана служит ему, однако, не только дирижерской палочкой для руководства потоком машин. Заметив группку растерянных людей, стоящих у края тротуара, он, посвистывая, подходит к нам и, галантно улыбаясь, взмахивает магическим жезлом, усмиряет озверевшие машины и переводит нас, как детей из детсада, через нескончаемый простор Елисейских полей. У-ух! Слава богу!

...Подкрепившись, мы побрели куда глаза глядят. И хотя глаза наши разбегались, мы неожиданно увидели площадь, а над ней крылья ветряной мельницы. Да ведь это «Мул он-Руж» — знаменитое парижское кабаре. Значит, мы в районе Монмартра!

На Париж опускались сумерки. Мы стояли на пороге новой, известной нам по книгам, рассказам и легендам, но в действительности незнакомой страны вечернего Парижа.

Мы осторожно ступили на ее порог. И нас ошеломило множество огней. Так вот он каков — вечерний Париж. И вечерний Монмартр! Сколько же здесь народу! А интересно, что за народ? И где, в чем источник этого бесконечного броунова движения? И броуново ли оно или имеет целенаправленность?

Я огляделся и прислушался, даже принюхался. Последнему не удивляйтесь. Когда актер работает над образом, запахи тоже помогают. Самые разнообразные запахи еды и парфюмерии смешивались здесь в сложный, причудливый букет. И в атмосфере этих ароматов шло непрерывное движение людей и огня.

Итак, мы шли по Монмартру — Мекке всех приезжающих в Париж. Значит, это то самое место, где возникают, торжествуют и гибнут таланты?! Где будущие знаменитые художники тянут за рукав к своим мольбертам богатых туристов? Куда возвращаются художники пожилые, вышедшие в тираж, сверстники Мане, Сислея, Ренуара? Мне захотелось увидеть эти единственные в своем роде, известные на весь мир ателье на свежем воздухе.

Видно, здесь пишут день и ночь: в сумерках один за другим живописцы зажигали свои — кто какой придумал — источники света. Мы остановились около и стали смотреть. Я увидел заскорузлые руки в краске, рабочие, трудовые руки художника, уверенные, решительные. Честное слово, это настоящий мастер, но почему же он здесь, почему его полотна не выставлены в каком-нибудь зале современного искусства?

Здесь — большинство портретисты. Можно увидеть абсолютно разные творческие направления. Да и сами художники — все разные. Сколько тут человеческих типов и характеров. И каждый по-своему приспособился к необычным условиям творчества. У одного рядом с мольбертом стоят образцы его прошлых работ. Он показывает их, небрежно замечая, что это — копии, а оригиналы куплены заказчиком. Но, впрочем, если ваш портрет вам не понравится — вы не платите.

Есть такие, что даже знакомятся с биографией модели. Я услышал несколько стремительных анкетных вопросов и лаконичные ответы. Неужели с такой же быстротой он способен воплотить на полотне эти вопросы-ответы? Неужели он довел свой творческий аппарат до такой виртуозности? Но, может быть, он проводит свою викторину, чтобы поддержать репутацию вдумчивого художника?

Среди множества мужских фигур я увидел согбенную старуху. Ее костлявая, но не дрожащая правая рука бросала на холст твердые, уверенные мазки. А ее левая рука так же привычно, хватко держала старую палитру.

Понаблюдав немного, я почувствовал, что каждый художник словно бы действительно сидит в собственном ателье, отделенный от других мольбертом, аксессуарами своего труда, креслом «клиента»… и погруженностью в творческий процесс. Вот что значит сила вдохновения! Уж где, кажется, меньше всего условий для творчества — посреди улицы, в гуще снующих людей, бесцеремонно глазеющих на самое сокровенное — преображение художником в себе окружающего мира. И поди ж ты, я почти вижу, как рождается тонкое и сложное взаимодействие между моделью и творцом, творцом и мольбертом, как на холсте проступает мир человека, сотворенный художником. А впрочем, мы, актеры, где творим? Пожалуй, они еще большие артисты, чем мы. Мы — перед толпой, а они в самой ее гуще.

Мы пошли дальше, и я медленно разглядывал мастерские и их хозяев. Вот молодой человек с бородой, в берете и халате с засученными рукавами, высокий и стройный, чем-то похожий на Дон-Кихота. Слегка позируя, он картинно набрасывает первые штрихи будущего портрета. Кто же это так вдохновляет его? Перевожу взгляд на модель (или, может быть, здесь больше подходит слово «клиент»). Ну, не знаю, достоин ли этих романтических жестов тот, кого пишет художник, стоит ли растрачивать на эту невыразительную физиономию свое вдохновение?

А рядом с этим Дон-Кихотом — Санчо Панса: сальные губы, живот перевешивается через маленький столик, он смачно попивает пиво. Случайно они сели рядом или нарочно, для привлечения внимания, чтобы подчеркнуть особенности друг друга?

А вот молоденькая девушка. Она пишет ребенка. Мама стоит сбоку и все время поправляет плащик и очень взрослую для такой маленькой девочки прическу, время от времени утихомиривая непоседливую модель. Девушка пишет сосредоточенно. Как она оказалась здесь? Может быть, ее толкнуло желание пройти все этапы искусства? Что ни говори, эти ателье на воздухе, в гуще жизни — большая школа.

Я смотрел на полотно, и мне нравилось, как художница улавливает в своем объекте и характерные, всегдашние, постоянные черты, что пройдут с этой девочкой через всю жизнь, и проявление сиюминутного настроения.

Между тем все больше смеркалось. Смеркалось — это в небе, а на Монмартре море огней становится еще больше. Как ни жаль, но надо расставаться с художниками. Если прийти сюда еще раз — увидишь ли опять этих же или будут уже другие? В них нельзя было не почувствовать какой-то птичьей легкости, кажется, что им ничего не стоит подняться со своих веточек, улететь и в другом месте раскинуть этот же пестрый базар. Базар? А может быть, здесь, как на рынках, и за место берут? Тогда понятно, почему они сидят, так тесно сбившись в кучу, и почему проходы между ними так уплотнены.

Утомленные обилием впечатлений, мы вернулись в отель.

Наши спектакли проходили в Театре Елисейских полей. Это старое театральное здание. Уютное актерское фойе специально предназначено для приема гостей, пришедших за кулисы. Нам тоже придется их принимать. Как принимать — мы уже знаем: французов — с обычной вежливостью и приветливостью, эмигрантов и перебежчиков достойно, не отворачиваясь и не подавая повода к обвинению в высокомерии.

Надо сказать, что повседневной жизнью труппы за границей специально занимался Вл. И. Немирович-Данченко. В интервью, которое он дал уже по возвращении, он об этом говорил так: «В условиях Парижа, полного наших эмигрантов, этот вопрос был довольно щекотлив. Но его необходимо было поставить ребром. На двух-трех больших заседаниях труппы я, как более знакомый