Вечный бродяга Куприн - Наталья Михайловна Солнцева

природа которого исключала саму мысль о постоянств в любви, бродяга в любви, физически и духовно чувствовавший каждую женщину. Эти противоположные концепции объединяла вера и того, и другого писателя в любовь как дар судьбы. Куприн также в «Колесе времени» описал любовь как «высочайший и самый редкий дар неведомого бога». По Куприну, есть совокупление, наслаждение, оплодотворение, но лишь избранным дается «большая и прекрасная любовь», которая выдерживает испытания и преодолевает соблазны, и такая любовь — сильнее смерти, она ведет к «вечному небу». Героиня романа Мария «была создана богом любви исключительно для большой, счастливой, доброй, радостной любви». Ее любовь была крылата, ее дар любить превосходил любовное чувство героя, и если у нее за плечами были лебединые крылья, то он летал в любви, как пингвин. Как и героини романов Бунина и Шмелева, Мария решается на любовь вне брака и осознанно идет на «сладчайшее рабство», подчиняя себя воле и природе героя-идола. Но и такую любовь ждет свое завершение — герой недооценил Марию, он слишком поздно понял, что любить надо «просто, доверчиво, пламенно и послушно». Куприн в теме любви не морализатор, в нем нет толстовской или шмелевской строгости семейной морали. Куприн, как и Бунин, благословлял любую любовь.

В повести Куприн высказал и свое восприятие времени. Примечательно, что теме времени и образу памяти был посвящен и роман Бунина «Жизнь Арсеньева». И в этом романе, и в других произведениях Бунин выразил свою концепцию времени как вечного и непрерывного состояния, запечатленного в человеке: бунинский герой не чувствует бремени лет, он существует в гармонии с потоком истории и сиюминутной жизнью. Купринский же герой, переживая драму старения, мучительно сознает, что колеса истории не удержать: его «изжевали… челюсти беспощадного времени», «злая жизнь» покрыла его лицо морщинами, его душа «опустела», он живет «по непреложному закону инерции», он «созерцает течение дней равнодушно, как давно знакомую фильму». Его ностальгия обретает трагическое звучание, его ощущение бытия сродни переживаемому конфликту:

«Встают давние, молодые годы. Москва. Охотничий клуб. Тестов. Черныши. Малый театр. Бега на Ходынке. Первые любвишки… Сокольники… Эх, не удержать, не повернуть назад колесо времени. Великое это свинство со стороны матери-природы».

Герой Куприна, испытав разочарование во времени, свое моральное и физическое поражение в конфликте с ним, обращается к памяти и в ней реконструирует прошлое. В рассказах Куприна прошлое ассоциируется с понятием радости, прошлое живет в купринском герое чувствами, запахами, образами, оно слаще, острее и глубже; теперешняя жизнь — надоевшая, инерционная. Потому в рассказах Куприна возникают образы детства и юности.

В 1930 году увидел свет один из лучших купринских рассказов — «У Троице-Сергия», который перекликается с «Бого- мольем» Шмелева. И в том, и в другом произведении речь идет о паломничестве ребенка к святым местам — Троице-Сергиевой лавре, о детском восприятии крещеной, святой Руси. И в том, и в другом произведении русский мир двуипостасен и един: духовная, религиозная жизнь народа слита с бытовой культурой, семейной традицией, с домовым укладом. Утварь становится выражением духовного бытия; вера, Божья благодать освящают русский быт. Куприн рассказывает, кто такие паломники, где они останавливаются на своем пути, живописует и извозчичьи сани, и косматых жеребцов, и посад с его домишками-скворечниками, и толстых румяных посадских вдов, и отца Леонида, его чаепитие с вареньем, его бороду, что широко лежала на крепкой груди… Описал он и саму благодать, что испытал ребенок на богомолье, и освященную просвирку, и лаврскую ризницу, и «дырявое холщовое веретье» — ризу, в которую облачался в годины бедствий преподобный Сергий.

В 1932 году Куприн пишет роман «Юнкера» — художественное воспоминание о собственной юности, о становлении характера, о взрослении. Повторяя по сути библейскую истину о том, что все проходит — и это пройдет, Куприн выразил в романе мысль о непреложном законе жизни: все рано или поздно кончается, и «никто и ничто не избежит этого веления». Заканчивается детство и начинается юность, рождается и умирает обида, возникает и проходит любовь…

Жизнь юнкера Александрова и печальна, и светла. Остро, как свойственно ребенку, а потом — юноше, герой воспринимает несправедливость, но его детские и юношеские потрясения компенсируются и первой любовью, и раскрывшимся литературным талантом, и существованием на этой земле обожаемой матери, и «уютной добротой» батюшки Михаила… Куприн верил в равновесие добра и зла. Был карцер, но была в жизни Александрова и «волоокая», красивая античной красотой Юлия.

Конфликты Александрова с окружающим миром — это столкновения естественного, природного начала и общепринятой нормы. Как и прежде, герой Куприна движим чувством, он импульсивен, пылок, одушевлен неизбывной жаждой любить.

Как в рассказе «У Троице-Сергия» благодатное прошлое воплощено в образе лавры, так в «Юнкерах» идея подлинной былой жизни выражена в образах старой Москвы — Знаменки, Екатерининского института, Иверской часовни…

Та же ностальгическая тема звучит и в последнем крупном произведении Куприна — повести «Жанета» с подзаголовком: «Принцесса четырех улиц».

Здесь читателям предстал новый Куприн — элегический, даже сентиментальный. «Жанета» — печальное повествование о духовной тяге одинокого, не востребованного парижской жизнью, когда-то знаменитого в России профессора Симонова к чужой шестилетней девочке и о расставании с ней. Когда-то с азартом воспринимавший этот мир, герой Куприна теперь раздавлен и безучастен: «…в первый раз за всю жизнь ощущал он тихую тоску». Герои Куприна никогда не были эгоцентристами, в них всегда жила потребность в сродстве с чьей-нибудь душой — будь то девочка Жанета или кот, «срамник» Пятница, ради которого профессор «бежит по дождю в бистро мадам Бюссак за остатками говядины и молока».

* * *

Как и герой «Жанеты», Куприн оказался во власти «тихой тоски». Он мучился без России. Чужбина оказалась со вкусом горечи. В письмах И. Е. Репину уже в 1924 году он жаловался: эмигрантская жизнь вконец «изжевала» его, он осужден, подобно Вечному Жиду, скитаться по чужим странам — с паспортом в кармане и чемоданчиком в руке.

По его собственному признанию, он готов был идти в Москву пешком, по шпалам. Так получилось, что в Россию Куприн вернулся умереть: в мае 1937 года писатель прибыл в Москву, а в августе 1938-го его не стало. Еще находясь в эмиграции, он высказал как-то Андрею Седых, литератору и близкому Бунину человеку, пророческую мысль о том, что умирать надо дома, в России, — «так же, как лесной зверь, который уходит умирать в свою берлогу» (Седых А. Далекие, близкие. М., 1995. С. 28).

Россия, пусть и советская, для Куприна была землей обетованной. Прежде всего она была родиной. В 1937 году