Последний секретный агент: Шпионка Его Величества в тылу нацистов - Джуд Добсон

Ознакомительный фрагменткак и многие другие, никогда не отказывались от своих французских паспортов. Статус британской колонии вовсе не означал, что все местные жители внезапно почувствовали себя британцами. Так что мое наследие – это смесь английской, французской и африканской культур… но мое официальное гражданство – южноафриканское, ведь именно там я родилась.

Первый месяц своей жизни я провела в больнице в Дурбане. Если учесть, что я родилась на два месяца раньше срока, довольно примечательно, что я провела там всего один месяц; даже тогда я, должно быть, была «стойким оловянным солдатиком». Мама, кажется, остановилась тогда у своей старой школьной подруги, либо у тети Нелли, которая жила в Дурбане напротив ипподрома Hollywoodbets Greyville, либо у Нэнси Кокран, чей дом находился в пригороде Оверпорт, примерно в трех километрах от города. Мама вовлекала своих близких школьных подруг во все важные моменты своей жизни: некоторые из них были подружками невесты, а когда у нее рождались дети, становились крестными. Быть крестной матерью в те дни означало большую ответственность, нечто вроде опеки: если что-то вдруг случалось с родителями, именно крестные брали на себя заботу о ребенке, поэтому выбирали их очень тщательно и относились они к своей роли со всей серьезностью.

Думаю, что поддержка моих крестных Нелли и Нэнси была очень важна для моей матери, когда ее недоношенный ребенок лежал в больнице, а сама она восстанавливалась после тяжелых родов. Мой отец в одиночку уехал в Бельгийское Конго, чтобы выйти там на новую работу. В начале мая 1921 года меня признали достаточно здоровой, чтобы выписать из больницы, и мы с матерью отправились на поезде на север, чтобы в Бельгийском Конго воссоединиться с отцом и начать новую главу семейной жизни.

Отца направили в Жадовиль, ныне известный как Ликаси. Это был крупный центр, окруженный множеством горнодобывающих предприятий, и располагался он в стране, которая сейчас называется Демократической Республикой Конго. Небольшие окрестные деревни были не развиты, как и следовало ожидать, и там явно не хватало медицинской помощи. Другой вопрос, хотели ли сами местные жители этой помощи. В каждой деревне был свой знахарь-колдун. Этих людей почитали и уважали: они исполняли роль и традиционных целителей, и духовных наставников. Считалось, что они обладают знаниями о лекарственных травах, магии и религиозных практиках, поэтому люди верили, что они могут лечить болезни и защищать от злых духов. Также считалось, что у них есть дар пророчества. В целом это были важные и влиятельные фигуры, лидеры в своих деревнях. Своей властью они успокаивали или разжигали разногласия – даже просто указав на кого-то костью, могли подписать смертный приговор.

Кажется довольно очевидным, что присутствие католических врачей, присланных из Англии, чтобы «исправить» коренное африканское население, с самого начала вызывало неприязнь и рассматривалось как угроза власти местных колдунов. Африка жила с этой системой врачевания на протяжении тысяч лет, поэтому неудивительно, что между сторонниками знахарей и британским медицинским персоналом возникали острые конфликты, какими бы благими намерениями последние ни руководствовались. Многие представители сельского населения Африки по понятным причинам не хотели отказываться от практик своих предков. К тому же сами колдуны внушали людям, что эта новая западная медицина не только бесполезна, но и может быть опасной. Так создавалась почва для многочисленных выступлений знахарей и их сторонников против миссионеров в больницах и церквях, которые осмеливались предлагать новый путь.

Мать с отцом всего месяц пробыли вместе в их новом доме в Бельгийском Конго, когда папа почувствовал, что напряжение нарастает, и решил, что нам с мамой лучше уехать на неделю (а то и на три), пока ситуация не разрешится. Нас в спешке посадили на поезд и отправили в Булавайо в Южной Родезии (ныне Зимбабве), где мы должны были переждать возможные беспорядки.

К тому времени мне исполнилось всего два месяца. Кузина моего отца Жаннин и ее семья, прожившие в Конго несколько лет, наверняка успели пережить не один период бурных волнений и были бы хорошей поддержкой моим родителям с новорожденным ребенком. Как и мой отец, они знали: не все колдуны плохие. Местного знахаря, которого хорошо знала наша большая семья Латур, звали Ньяма Ньока (у меня всегда было плохо с орфографией, к тому же я знала его имя только на слух, поэтому не уверена, что оно пишется именно так). Произносилось оно как Инь-я-ма Ин-йок-а, что переводится с суахили как «мясо змеи». Ньяма – это мясо, а ньока – змея. Моя семья считала Ньяму, который был родом из Французского Конго, «хорошим» знахарем. В то время как другие колдуны открыто возмущались церквями, больницами и людьми, которые в них работали, Ньяма этого не делал, хотя, должно быть, прекрасно понимал, что в тот момент происходила смена власти.

Как только обстановка в Жадовиле успокоилась, мы вернулись домой. Возможно, родители надеялись, что после этой последней вспышки все снова вернется в привычное русло; и в течение следующих нескольких месяцев после нашего возвращения действительно казалось, что жизнь идет своим чередом. А потом все изменилось. Нас опять отправили на скоростном поезде в Булавайо.

Однако на этот раз восстание было гораздо лучше организовано и оказалось куда более смертоносным. Вскоре после того, как мы уехали, все больницы и церкви одновременно подверглись атаке. «Плохие» знахари смогли собрать вокруг себя много последователей – около 500 разъяренных людей. Настоящая толпа линчевателей. Их план был прост: захватить все больницы и церкви и сжечь их вместе со всеми людьми внутри, если удастся.

И они добились своего. Моего отца убили в больнице Жадовиля.

* * *

Теперь я была четырехмесячным ребенком без отца, а моя мать снова стала матерью-одиночкой – уже с тремя детьми и в крайне нестабильной Африке.

Отец Филиппа немедленно приехал из Франции с моей старшей сестрой Эйлин, чтобы остаться со мной и моей матерью в Булавайо. Дом наполняла скорбь: каждый горевал о внезапной и шокирующей потере сына, мужа или отца.

К счастью, там была Зайнабу, моя африканская няня, моя «ия», как я ее называла. Она очень нам помогала, присматривая за детьми четырех месяцев и четырех лет, пока взрослые пытались понять, как жить дальше. Зайнабу также потеряла родителей в очень раннем возрасте, поэтому хорошо понимала чувства Эйлин. Когда Зайнабу была ребенком, Восточная Африка находилась под контролем Германии. Ее отец был немцем, а мать – из местного племени. Ее увезли в рабство, когда Зайнабу исполнилось всего три года. Позже она рассказывала мне, что мать умерла вместе с примерно 30 женщинами, которых сковали между собой ошейниками и деревянными перекладинами, а затем, со связанными руками и ногами, сбросили со скалы. Страшная смерть.

Отец Зайнабу

---

Конец ознакомительного фрагмента Купить полную версию книги

---