Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

Я оборачиваюсь и желаю Анне доброго утра в ответ. Из всех нынешних стипендиатов она – моя любимица. Анна исследует самопрезентацию и самовосприятие итальянских женщин конца XVI века. Накануне вечером – уже давно стемнело – мы вместе сидели в библиотеке и работали в тишине. Мы купили поесть в местном супермаркете, а потом договорились продолжить так работать: нам обоим еще многое нужно было сделать, а в одиночку сложно себя мотивировать. Это было на удивление приятное время.

Пока Анна готовит завтрак, мы обсуждаем планы на ближайшие дни. Я радуюсь, что познакомился с ней, пью эспрессо и жду, когда кофеин понесется по телу и зарядит меня энергией. Затем я смотрю на часы и понимаю, что уже немного опаздываю. Прощаюсь, беру свои вещи и иду на йогу.

Путь до salotto – зала, где мы занимаемся йогой, – ведет вверх по лестнице через piano nobile[12], бывший представительский центр палаццо, где принимали светских гостей и устраивали грандиозные балы. Сам зал – своего рода фойе большой террасы. Оконный фасад обращен к жилым домам на противоположном берегу Рио-ди-Сан-Поло. Сегодня они погружены в удивительно густой туман. Он приглушает свет в палаццо и подчеркивает красоту стен, на которых оставили след соленый морской воздух и течение времени. Серый цвет тумана так эстетично оттеняет упадок зданий, что я автоматически думаю о культе декаданса, который издавна окружает город и, возможно, наиболее парадигматично и емко зашифрован в названии самой известной новеллы Томаса Манна: «Смерть в Венеции». Никогда не знал, как подступиться к этому культу. Смерть, упадок и гибель можно эстетизировать, только если любуешься ими через защитное стекло, находясь в тепле и сухости, а твои благополучие и надежность держат объект эстетизации на безопасном расстоянии.

Когда мы теряем любимого человека или лишаемся социальных гарантий, уверенности и убеждений, когда вдруг исчезает что-то для нас очень важное, какой-то частью себя мы всегда осознаем: кто-то или что-то оставляет после себя пустоту. Мы знаем, что никогда больше не испытаем того, что испытывали с этим человеком или в тот период жизни. Что человек и время неповторимы, в истинном смысле этого слова. И даже если жизнь продолжается, то, что приходит на смену большим потерям, не заменяет утраченного. Скорбь – это всегда переживание окончательности. Возможно, наряду с болью есть в этом и особая форма утешения: со смертью и бренностью не договориться.

В ноябре 1915-го – четыре года, как вышла в свет «Смерть в Венеции» Томаса Манна, и почти полтора, как началась Первая мировая война, – Зигмунд Фрейд написал эссе «Бренность». Он задался, с его точки зрения, большим открытым вопросом психоанализа и изложил свое понимание скорби, горя и печали, перевернувшее наш взгляд на феномен утраты. Способность к любви – или либидо – обращается на любимые нами «объекты» и цепляется за них, даже если теряет. Умри они, исчезни – мы не можем их отпустить. «Но почему такое отделение либидо от своих объектов должно быть столь мучительным процессом – этого мы не понимаем и в настоящее время не можем объяснить никакими предположениями» – пишет Фрейд, резюмируя: «Это и есть скорбь»[13].

В завершенной годом позже статье «Скорбь и меланхолия» Фрейд углубил свое понимание скорби. Указывая на процессуальный характер горя, он разделяет его на фазы между отрицанием и принятием. Более поздние психологи классифицируют их еще точнее, Фрейд же вводит термин «работа скорби», которым мы пользуемся до сих пор, поскольку он позволяет описать то, что мы знаем из своей жизни, но затрудняемся выразить словами. Да, боль от пережитых потерь со временем утихает, – но только если открыться реальности этих утрат, если их проработать.

Фрейд исходит из того, что в скорби «критерий реальности» заставляет нас постепенно отвлекать свое либидо от связей с утраченным объектом: «Нормой является ситуация, когда принцип реальности одерживает победу. Но все же он не может сразу выполнить свою задачу». Нужно наполнить новым содержанием каждое воспоминание, каждое ожидание, связанное с любимым объектом, и завершить отделение от своей любви. Подобное решается только «с большими затратами времени и накопленной энергии; при этом в психике продолжает существовать утраченный объект»[14].

Влияние Фрейда на сегодняшнее понимание скорби невозможно переоценить. Даже мыслители и психологи, «опровергающие» Фрейда, опираются на его идеи. Отчасти благодаря его теориям ясно, что скорбь – наряду с радостью, страхом и гневом – относится к тем немногим, как выразилась психоаналитик Петра Штрассер, первичным человеческим аффектам, к тем «базовым чувствам», которые, независимо от культурной специфики, «подтверждены психологией эмоций, нейробиологией и эволюцией»[15]. Никого из нас не минует боль скорби. Это одно из базовых условий человеческого бытия, часть становления нашего Я, нашей человечности.

В зале прохладно – даже слишком, чтобы находиться здесь в легкой одежде. Я вдруг снова вспоминаю черный шарф, потерянный полтора года назад. Хотел бы я сейчас в него закутаться.

Идеи Фрейда занимают мои мысли с конца 1990-х, когда я еще студентом начал читать его работы. Тогда же я впервые обратился к психотерапевту. Незадолго до этого умер мой старший брат – утрата была выше моих сил, и я не мог ее проработать.

У скорби странные отношения со временем. Сейчас тот этап жизни мне ближе всего. Никто не может точно сказать, когда скорбь начинается и когда заканчивается. В последние годы обрела популярность догадка, что она не прекращается никогда и понимать ее следует скорее как состояние, которое в конечном итоге продолжает существовать в разных оттенках, «в личном и общественном восприятии»[16]. Она сохраняется, даже если работа скорби в какой-то мере удалась, мы говорим себе, что фаза траура закончилась, и постепенно учимся принимать новую реальность жизни, находя путь в настоящем. Можно с успехом распознавать модели мышления, чувств и поведения, характерные для эрратического господства скорби, и избегать их, лишая власти над собой. Но сами шаблоны от этого никуда не денутся. Любимые люди, идеи и социальные реальности сооружают в нас собственное психическое присутствие. В той или иной форме они оставляют след на заднем плане нашего сознания. Психолог Полин Босс называет полное завершение работы скорби «мифом»: такого завершения не бывает – его, возможно, и не должно быть[17].

Бархатистые обои цвета охры на стенах пронизаны гирляндами цветов, стилизованных под нарциссы, тюльпаны и хризантемы. В одной из сторон комнаты доминируют мутные зеркала в