Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

стиле рококо. Серебристое покрытие настолько растрескалось, что их уже трудно назвать зеркалами. Надо всем парит огромная люстра из белого хрусталя – на аукционе за нее вполне можно выручить небольшое состояние. Пока я отодвигаю кресла и сворачиваю ковер, чтобы всем хватило места, мне в голову приходят мысли о сне, о котором я давно не думал и который связан с одним из моих первых детских воспоминаний.

Мне было года четыре, и я часто видел во сне кошмары, которые еще не умел отличать от реальности. Однажды мне приснилось, что отец умер, и я в ужасе проснулся. Брат – старше меня на пять лет – делил со мной комнату. Я разбудил его и сказал, что мне показалось, будто отец умер. Брат заверил меня, что это лишь дурной сон, но я не мог избавиться от тревоги и просил его пойти проверить. Он взял фонарик, очень важный для него в том возрасте, и вместе мы прокрались в спальню родителей. Детский шепот и свет фонарика разбудили их. С облегчением я понял, что отец жив. Они с матерью уложили нас обратно в постель. Теперь, сорок лет спустя, и брата, и отца больше нет.

Не успеваю я углубиться в мысли, как в комнату заходят Люси и Фрауке, тоже в спортивной одежде и с ковриками для йоги под мышкой. Я рад их видеть. Люси – писательница, Фрауке – художница; они живут в квартире для стипендиатов в соседнем подъезде. В вечер моего приезда Люси читала нам фрагмент своего последнего романа. Мы были немного знакомы по Берлину, и, когда все после чтения пошли перекусить, я рассказал им о планах заниматься здесь по утрам йогой.

За последние полтора года я фактически отказался от любой формы заботы о себе. Долгое время мне даже не удавалось регулярно питаться – приходилось договариваться с друзьями, чтобы нормально поесть. Когда этот этап остался позади, я начал почти намеренно глушить свои чувства едой. В свободные вечера я готовил замысловатые блюда, после долгих поездок на поезде поглощал дешевую вокзальную еду, а отправляясь после выступлений на ужин с организаторами, брал тяжелые блюда, которые ел только в состоянии большого стресса. Казалось, решение о том, что съесть, никак не зависело от моей силы воли. Я словно набивал себя до предела, бессознательно пытаясь от чего-то защитить, – и перестал этому сопротивляться. Поначалу я не замечал, как набираю вес, игнорируя тот факт, что постоянно приходилось покупать новую одежду для выступлений: в рубашках и брюках, которые я носил еще несколько недель назад, уже становилось тесно.

Только какое-то время спустя я осознал, что больше не чувствую своего тела. Как и в другие тяжелые периоды жизни, я оказался, скажем так, в теле травмы, которое отгородилось от стольких ощущений, что само ощущалось почти безжизненным. Эти колебания в восприятии тела сопровождали меня с подросткового возраста, но на этот раз стрелка отклонилась так далеко, что пора было что-то с этим делать. Мне хотелось снова ощущать свое тело. Выйти из охватившей меня онемелости. Снова что-то почувствовать. Вместе с другом я начал бегать, медленно и с большими перерывами. Начал заниматься дома на велотренажере под мотивирующие крики тренеров на экране и громкую электронную музыку, напоминавшую мне о более дикой молодости. В Венеции было невозможно бегать – слишком узкие и извилистые исторические переулки часто труднопроходимы. Поиски тренажерных залов также не увенчались успехом, поэтому я решил каждый день заниматься йогой и, недолго думая, спросил Люси и Фрауке, не хотят ли они присоединиться.

Мы перебрасываемся парой слов, прежде чем расстелить коврики. Затем ставим iPad с онлайн-курсом йоги на один из маленьких столиков из оргстекла. В комнате чувствуется некоторая нервозность, но я не уверен, чувствует ли это кто-то, кроме меня. Наши совместные занятия все еще кажутся мне какой-то авантюрой: мы не так хорошо знакомы, чтобы показываться друг другу в столь интимной обстановке.

В последние недели я то и дело возвращался к занятиям, но они не вызывали во мне прежних особых чувств. Магия асан, так часто помогавшая мне в жизни, не проявилась. Даже сегодня мой разум не может успокоиться, пока мы следуем инструкциям наставницы на экране. Я смотрю на Люси и Фрауке: будучи опытными в йоге и аюрведе, они легко справляются с упражнениями. В их присутствии мне легче прилагать больше усилий и выполнять более сложные асаны, которые раньше заставляли меня безвольно ложиться на коврик и прекращать занятие. Я благодарен им. Мы хихикаем, если наставница совсем ударяется в эзотерику или просит нас скрутиться особенно сложным образом.

Мне вспоминается умершая несколько лет назад Эстер, тетя моего бывшего, которая мне очень нравилась. Она была психотерапевтом и жила со вторым мужем в Санта-Монике, недалеко от побережья Тихого океана. Однажды она рассказала мне, что пережила смерть первого мужа только благодаря регулярным занятиям йогой. Переходя от второй позы Воина к Треугольнику, а от него к Полумесяцу, я хочу испытать тот же эффект. Я пытаюсь вернуться к тем тропкам внутри себя, которые показала мне предыдущая практика йоги, но не могу их отыскать. Асаны подбираются слишком близко к моей скорби, угрожая сделать ее ощутимой физически, высвободить нечто, что лучше держать под замком. Психика им противится. Физические упражнения не удаются из-за внутреннего сопротивления, упираясь в стену моей самозащиты от скорби.

Мне кажется, защита от скорби превратилась у меня в своего рода инстинкт, в modus operandi определенных этапов жизни. Иногда я словно не способен проститься и лишь мучительно пробираюсь сквозь череду прощаний – незавершенных, неоплаканных. Вместо того чтобы выполнять известные задачи скорби, сформулированные Фрейдом, – признать реальность утраты, выразить возникшие чувства, примириться с новой реальностью жизни и пересобрать себя, – я будто принимаю решение: вот, что-то завершилось. Я убеждаю себя: не стоит оглядываться назад, отныне главное – двигаться дальше. Я могу возвращаться к этой защите, которую практиковал десятилетиями, почти как лунатик. Регулярно принимаю решение не заглядывать в прошлое и беру на себя бремя того, что подавлял. Цепляясь за мнимое отсутствие горя, платишь за это непреходящей онемелостью. Должно быть, эту стратегию я бессознательно принял еще в юном возрасте – стратегию выживания. То и дело видишь скорбящих, не способных отмежеваться от своего горя и прошлого. Я никогда не стремился быть таким, всегда хотел открыться будущему – тому, что еще впереди, что меня еще ждет. Лишь несколько лет назад я задался вопросом, каким, собственно, должно быть это будущее и есть ли оно вообще. И позволил себе