Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

Как минимум после опыта пандемии многим стало казаться, что сценарии конца света начинают обретать реальность. Но, как выяснилось, эта реальность и протекает, и выглядит, и ощущается совершенно иначе, чем предсказывалось. Наши художественные и научно-популярные нарративы апокалипсиса не затрагивают, а возможно, и не могут затронуть реальные угрозы, с которыми мы сталкиваемся сегодня, предсказывают то, что предсказать невозможно, и демонстрируют в итоге лишь фундаментальный крах воображения, несмотря на все заложенные в них знания и фантазии. Главным образом эти нарративы снимают с нас ответственность за все более вероятные последствия той жизни, которую мы ведем, и дают нам возможность сказать: мы всегда это знали, но не могли ничего изменить.

В полуосознанном состоянии я закуриваю сигарету перед зданием Академии. На мосту толпятся и фотографируются люди. С деревянного моста открывается один из самых известных открыточных мотивов Венеции: соединение Гранд-канала с каналом Джудекка на фоне огромного купола церкви Санта-Мария-делла-Салюте и сверкающего золотого шара Пунта делла Догана, бывшей таможни города, где сейчас выставлена коллекция современного искусства Франсуа Пино. Посещает ли кого-то из тех, кто возится сейчас с камерой, мысль о венецианских сценариях гибели, которые в сегодняшней туманной пелене кажутся особенно реальными и одновременно нереальными?

Продолжая курить, достаю телефон и вижу, что мама прислала фотографии своих подснежников, весенников и крокусов. В последние два года перед смертью отца ей все реже удавалось ухаживать за садом. Отец нуждался в ее поддержке и скучал по ней, когда ее подолгу не было дома. А она хотела проводить с ним как можно больше времени. После его смерти мама задумала масштабный проект по переделке сада. Она избавилась от деревьев, подстригла дикие изгороди, изменила расположение грядок. Поздней осенью я заказал для нее несколько сотен цветочных луковиц. Я знал, что они ей очень понравятся, но сама бы она никогда не смогла их себе позволить: белые триумфальные тюльпаны, попугайные тюльпаны в красно-белую полоску, словно сошедшие с фламандского полотна, тюльпаны всевозможных градаций розового, несколько сортов нарциссов разных оттенков белого, бесчисленные крокусы и старые добрые селекции рябчиков[22]. Луковиц было такое количество, что она потратила много дней, чтобы всё высадить. Присланные фотографии – первые снимки. В ближайшие недели их станет больше, но с ними к маме придет и разочарование: почти все луковицы зацветут позже, чем ожидалось, какие-то плохо приживутся в глинистой почве Мекленбурга, какие-то окажутся съеденными полевками. И только в мае, когда цветы триумфальных тюльпанов нежными белыми ватками поплывут над зеленью многолетников, ощутимое разочарование сменится радостью. Будущее не поддается предсказаниям – как в лучшую, так и в худшую сторону. Особенно если веришь в них, чтобы легче перенести самые острые приступы чувства утраты и горя.

Рассматривая фотографии, я представляю, как будет выглядеть сад через несколько недель, делаю снимок туманной Венеции и отправляю его маме. Затем убираю телефон и, глядя на мост, докуриваю сигарету. В памяти всплывает фотография, которую одна подруга сделала, когда я приехал в Венецию впервые. Молодой, стройный, загорелый, в шортах и обтягивающей рубашке с пестрыми цветами гибискуса я тогда прислонился к перилам этого моста. За много лет до того, как в мои волосы закралась седина и на лице появились первые морщинки, за много лет до того, как умер отец. Тогда мысли о пандемии или очередной европейской войне показались бы нам всем абсурдными. Тогда любого рода предчувствия конца света были еще далеки. Тогда я подставлял лицо теплому оранжевому вечернему солнцу и улыбался. Может, та рубашка с цветами гибискуса до сих пор где-то лежит у меня в коробках? Несколько лет я предпочитал ее всем остальным.

Купив билет и оставив сумку и пальто в шкафчике, я иду на верхний этаж Академии и следую тем самым хронологии выставки. Золотые алтарные обрамления XIII века ослепляют меня. Быстро прохожу через обилие картин Беллини, Карпаччо и Тициана, одно полотно значительней другого, и попадаю в большой зал, где висят работы Веронезе.

Паоло Веронезе я всегда любил больше всех остальных художников лагунного города, которые, неустанно превосходя друг друга, веками формировали искусство. Большинство историков живописи, которых я знаю, обожают Тициана и Карпаччо. Со всем стремлением они создавали в своих картинах художественное зеркало венецианской жизни, тем самым воздвигая памятник своей эпохе: когда Венеция была самым могущественным и богатым в мире городом-государством, глубокая религиозность шла рука об руку с духом приключений, страстью к торговле и мультикультурализму, а экзотические товары и истории из далеких стран накладывали отпечаток на повседневную жизнь. Проявления чуда и жития святых изображались в повседневных, казалось бы, сценах, – будто художники каким-то образом были их очевидцами[23]. Веронезе – один из таких. Но для меня его картины прекраснее всех. Они играют с характерным избытком драматизма, жажды жизни и элегантности, от которых порой перехватывает дыхание. Они самым естественным образом ближе всего к небесам.

В его знаменитом «Благовещении» белый голубь, Святой Дух, летит к Марии, точно реактивный снаряд, за которым тянется хвост маленькой кометы. Читающая Богоматерь, которую архангел Гавриил вот-вот известит о беременности, не очень-то радостна. Эту картину невозможно воспроизвести. Никакая, пусть даже самая удачная фотография не передаст магию нарисованной сцены. Открытый дом с колоннами и пейзаж за ним буквально манят. Я хотел бы поставить на письменный стол копию лилии Мадонны, которую держит Гавриил, и видеть ее каждый день. Хотел бы иметь струящиеся светом одежды Архангела из парчи, шелка и хлопка, обтекающие его слоями и складками, – я бы повесил их дома перед окнами или набросил на диван. Я сказал бы Марии, пусть доверится интуиции и не обращает внимания на Гавриила и реактивного голубя, пусть спокойно читает. Я смотрел бы на эту картину ежедневно.

Родители отлучились от церкви еще в молодости. Такой у них был догмат веры – не верить. И они никогда не бывали в Венеции. За исключением небольших рабочих поездок в Польшу и Чехию, они никогда не выезжали за границу. Поскольку сад и животные требовали внимания, особенно летом, мы не ездили семьей в отпуск, когда я был ребенком. Родители никогда не навещали меня в Нью-Йорке, как и моего младшего брата, когда он целый год жил в Австралии. Чем сильнее отец болел, тем бесполезнее было предлагать им даже просто съездить в Париж, Вену или Будапешт или отдохнуть на укромном средиземноморском курорте. Даже сейчас мама не разрешает