Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

Прежде чем пройти через большие кладбищенские ворота, я останавливаюсь, делаю быстрый вдох, думаю, не выкурить ли сигарету, но решаю повременить. Смотрю на воду. Туман вот-вот рассеется. Все еще пасмурно, цвета приглушены, но уже почти по-весеннему тепло.

Деревянные сваи заменяются уже почти полторы тысячи лет – с тех самых пор, как илистые острова лагуны были впервые укреплены и заселены. Это постоянное обновление проходит через всю историю города: акт невозмутимости и акт непокорности. Сваи обновляли, когда город-государство превратился в мировую колониальную империю от Северной Италии до Кипра и приобрел до сих пор сохранившийся облик, войдя в историю как Светлейшая Республика Венеция. Когда в середине XVIII века вокруг лагуны были построены мурацци – четырехметровые стены из истрийского камня, служившие обороной и защищавшие лагуну от морской стихии. Когда наполеоновская армия, несмотря на этот бастион, завоевала Венецию, и она стала частью сначала Франции, затем Австро-Венгрии и, наконец, Италии. Когда город обзавелся промышленной гаванью и обрел новое богатство. Когда художественные биеннале привлекли сюда небывалое количество туристов и Венеция постепенно превратилась в уникальный музей истории искусства под открытым небом – им она остается по сей день[27].

Приезжая в этот скрупулезно сохраняемый музей самого себя в наши дни, начинаешь думать, что Венеция находится вне современности. Но на самом деле она не только в центре европейской истории, но и, как пишет литературовед Лючио де Капитани, в эпицентре экологических изменений, которые переживает наша планета. Изменение климата, экстремальные погодные явления, вымирание видов, вероятный крах экологического баланса и вызванная такими изменениями социальная уязвимость – все это, по словам де Капитани, представлено здесь в более концентрированном, параболическом виде, чем в большинстве других мест[28]. Грань между музеем и руинами, возможно, тоньше, чем нам кажется. И все же люди продолжают заменять в лагуне и каналах деревянные сваи.

До больших ворот кладбища лишь несколько шагов. Я медлю. Отец задолго до смерти утратил желание жить. Впервые он заговорил об этом, забирая меня однажды с вокзала. Я любил эти получасовые поездки от городка до деревни или обратно: они давали нам возможность пообщаться так, как не получалось по телефону или в присутствии других членов семьи. Он рассказывал о своем детстве – в бежавшей из Волыни и затем из Силезии большой семье он был младшим сыном. И мы говорили о политике. Зачастую его воззрения опирались на меткий анализ, но нередко их вело уже неразрешимое негодование и разочарование. Чувство, что он что-то потерял, и бессилие формировать настоящее, в котором он жил. Хоть мы и расходились во мнениях, мое отец всегда внимательно выслушивал. Он был порядочным человеком, что уберегло его то того, чтобы ввязаться в озлобленное правоэкстремистское движение ярости, в те годы непрерывно расползавшееся по стране.

Эта порядочность была глубоко укоренившейся в нем позицией. Впервые я это понял, признавшись родителям, что я гeй. Они не удивились, но маме все равно было тяжело. Признание сделало ее догадку реальностью. Отец же сказал, мол, главное, чтобы я был счастлив. И это задолго до того, как сюжеты с кaминг-aутом стали привычным делом на телевидении, задолго до того, как у родителей появилась возможность почитать о том, как лучше вести себя в таких ситуациях. Гoмoсeксуальность была декриминализована в Германии всего двумя годами ранее. Реакция отца была искренней. Он хотел, чтобы я был счастлив. Я подозревал, что ему потребовалось много времени на окончательное принятие моей сeксуальности, но он держал эту внутреннюю дискуссию при себе. Отец остался верен своим словам.

Каждый раз, когда поезд еще только подъезжал к станции, я через окно пристально вглядывался в отца, пытаясь понять, насколько он постарел. Мне это никогда не удавалось. Отчасти из-за тяжелого физического труда, которым он занимался всю жизнь, отец казался старше многих мужчин своего возраста. На пенсии процесс старения словно ускорился. Я поражался, видя его спустя несколько недель или месяцев. К каждой новой встрече он будто успевал постареть на много лет: был менее подвижным, еще быстрее начинал задыхаться. Мне никогда не удавалось соотнести этого человека с тем, кого я знал почти всю жизнь, с тем, кто по выходным играл в футбол, кто летом не возвращался домой с уборки зерновых до полуночи, а в четыре утра уже собирался в дорогу, кто без труда сбрасывал вилами огромные тюки соломы с прицепа трактора на сеновал, кто любил кататься на мотоцикле и грести на лодке по озеру.

Продолжая смотреть на воду, я решаю все-таки выкурить сигарету. Достаю одну из пачки и прикуриваю. В тот день в машине я набрался смелости поговорить с отцом о том, что давно не давало мне покоя. Уже много лет он слишком много пил, неправильно питался и продолжал курить, хотя здоровье ухудшалось и болезнь легких неумолимо прогрессировала. Он выслушал мои осторожно сформулированные опасения и кивнул. Его одолевали те же страхи, но против них он чувствовал себя бессильным. Затем он попробовал отшутиться от проблемы. Рассердившись, я сказал, что, верит он или нет, это вопрос жизни и смерти, и мы хотим, чтобы он еще долго был с нами. Он согласился, а потом на редкость упрямо-серьезным голосом сказал, что на самом деле готов умереть.

Его слова повергли меня в шок, хотя часть меня понимала его чувства, как бы я этому ни противился. Из-за болезни простор его жизни сжался, как никогда. Почти все его братья и сестры – в том числе самые близкие – уже умерли. Он был родом из мира, в котором смерть казалась более естественной частью жизни, чем сегодня. Для него это был следующий большой шаг, который он должен сделать. Думаю, упрямство в его голосе было вызвано тем, что отец знал: такое лучше не говорить, но именно тогда нужно было сказать. Мне стало бесконечно грустно, и я не смог ему ничего возразить. И решил больше не говорить об этом.

С чувством вины я тушу лишь наполовину выкуренную сигарету подошвой о камни. Думаю о последней фотографии, на которой мы всей семьей. Волосы отца выпали из-за химиотерапии. О нем уже нельзя было сказать, что он «в теле». Лицо выглядело таким горестным и осунувшимся, что казалось чужим. Когда после смерти отца это фото в режиме случайной подборки появилось на главном экране моего планшета, я на долю секунды задумался, кто этот человек, сидящий – в окружении моей мамы, брата и сестры с их партнерами и мной –