Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

благодаря которому вообще живет город и ходят вапоретто, до сих пор существует как остров живых, так и остров мертвых, остающийся все дальше у нас за спиной. Я пытаюсь вспомнить молодое лицо отца. Пытаюсь сохранить в памяти эту поездку, ее звуки и запахи, деревянные сваи, чаек, ход волн, причал, который все ближе и ближе, выстроившиеся за ним дома. Я твердо решил ничего из этого не забывать.

V

Сойдя с вапоретто, я продолжаю ощущать движение воды под ногами. Замираю ненадолго. Волны слабеют. Восприятие стабилизируется. Я смотрю на ветшающие здания перед собой: между ними разбредаются пассажиры, удаляясь от остановки. Солнца сегодня так и не будет, надвигающийся вечер приносит с собой заметную прохладу.

Солоноватый запах моря и лагуны. Я вспоминаю знакомого, с которым говорил о Венеции несколько недель назад. Он замешкался, когда я спросил, почему ему не нравится этот город. Наконец он сказал, что Венеция напоминает ему перевернутый мир, где улицы и тротуары, которые вообще-то должны существовать, затоплены водой. Так он выразил обратную сторону магического воздействия, которое город оказывает на многих людей. Это место играет с нашими внутренними агрегатными состояниями, побуждая осознать: все, что мы считаем надежным, прочным и постоянным, в высшей степени изменчиво и текуче. Все бренно. Так тяжело смотреть, как мир заявляет нам о своей конечности, так тяжело простить жизни, что она проходит, что она, как и всё, заканчивается[38].

Достаю телефон и открываю почту, которую игнорировал с самого утра. При виде сотни непрочитанных сообщений меня охватывает уже знакомая паника. Сердце бьется чаще, мир вокруг отходит на задний план, и словно какой-то скрежет раздается в голове. Бегло просматриваю отправителя и тему имейлов, количество которых – несмотря на все отмены и попытки ограничить работу – настолько велико, что я невольно закрываю глаза. Возвращаясь в Центр, обдумываю, какие сообщения нужно прочитать (и сразу на них ответить), а какие потерпят еще несколько дней или пока отправитель не напишет во второй или третий раз.

Я уже так часто ходил по этому маршруту, что выбираю его на автомате. Петляю по переулкам, вливаюсь в людские потоки, которые тем плотнее, чем ближе к историческому центру, сворачиваю, стиснув сумку под мышкой, сворачиваю еще раз, иду по маленьким мостикам и по мостам побольше, полагаюсь на то, что тело достаточно хорошо знает дорогу, чтобы довести меня до места назначения. Онемелость, ставшая для меня такой привычной, вновь полностью овладела мной. Она все выравнивает, заглушая во мне чувства, голос отчаяния, подсознательную панику. Она позволяет мне жить дальше, продолжать заниматься делами, какими бы трудными они ни были. Но она же виновата в том, что с внутреннего экрана исчезают все прекрасные чувства, что радость и удовольствие уходят из моей жизни, что я воспринимаю окружающее только через своего рода эмоциональный буфер и проживаю будни словно в трансе. Я благодарен ей и в то же время ее ненавижу.

Когда я прохожу по переулкам, которые без шлюзов MOSE на грани фантастики были бы затоплены, мне вспоминается идея «субапокалипсиса», выдвинутая журналистом Дэвидом Уоллес-Уэллсом. Как он утверждает, еще несколько лет назад прогнозы климатических изменений были настолько катастрофическими, что большинство исследователей предполагали глобальное потепление на четыре-пять градусов, если не принять кардинальных мер. Это привело бы к продовольственному кризису и потоку беженцев, разрушению всех важных экосистем и непригодности для жизни больших частей Земли. Тем временем мир потеплел на 1,2 градуса, а прогнозы глобального потепления на это столетие составляют от двух до трех градусов: все еще увеличение, но оно, хоть и будет иметь серьезные последствия, вероятно, не приведет к краху цивилизации. Уоллес-Уэллс полагает, что перемены в этих прогнозах – результат глобальных политических мер, а также развития возобновляемых источников энергии и повышения их рентабельности.

По мнению Уоллес-Уэллса, в дебатах об изменении климата до сих пор преобладали две позиции: отрицатели, считавшие, что мы каким-то чудесным образом продолжим жить привычной нормальной жизнью, и предупреждатели, уверенные в грядущем апокалипсисе. Сегодня оба сценария кажутся маловероятными. События последних лет все явственнее намекают, что ожидает нас на самом деле: мир, полный экстремальных погодных условий и кризисов во всех сферах жизни. Мир, уже давно оставивший позади ту нормальность, на которую так любят ссылаться, но все еще относительно далекий от апокалиптических состояний[39]. Своеобразный субапокалипсис.

Это наблюдение уже давно не дает мне покоя. Возможно, потому, что оно схватывает самую суть внутреннего противоречия, с которым живут многие из нас. Возможно, потому, что оно дает повод для надежды: за уже предпринятыми во всем мире политическими, экономическими и экологическими мерами последуют другие, и наше будущее будет мрачнее настоящего, но все же приемлемым. Эта идея не дает мне покоя, потому что интуитивно я переношу ее на политическую ситуацию в Европе и США. На войну, которая длится уже год. На глобальный рост правых сил, чей антидемократический национал-радикализм находит одобрение у все более широких слоев населения и чей политический триумф отражается в составе парламентов, судов и редакций. Нормальность, за которую мы хотим уцепиться, безвозвратно ушла в прошлое. Однако если еще в самом начале таких тенденций мрачные страхи заставляли опасаться возвращения страшного опыта XX века, то сегодня они и этого больше не делают. Даже если нет никаких оснований перестать бить тревогу, мы оказались в политическом субапокалипсисе.

Эта идея занимает меня еще и потому, что, к моему удивлению, многие, с кем я о ней говорил, решительно ее отвергают. В большинстве случаев выкристаллизовались две позиции, не отличающиеся от описанных Уоллесом-Уэллсом. Были те, кто демонстративно выступал против любых мрачных прогнозов будущего. Кто сопротивлялся – как они это называли – нагнетанию в СМИ катастрофичных настроений и хотел жить хорошей частной жизнью, целиком отдавшись объятиям настоящего. Не отрицая существующие угрозы как совершенно нереальные, они считали их преувеличенными и полагали, что по большому счету смогут жить как прежде. Мне показалось, такое отношение основано прежде всего на вытеснении – и на привилегиях, которые действительно позволяют обезопасить себя от некоторых угроз. В большинстве случаев эти мои знакомые были достаточно обеспеченными, чтобы сегодня и в будущем чувствовать себя экономически защищенными. И они не принадлежали к группам людей, подвергавшимся нападкам со стороны национал-радикальных популистов: были белыми гeтeросeксуалами, не были мигрантами или евреями и не имели проблем со здоровьем. Другой лагерь открещивался от идеи субапокалипсиса, потому что видел в ней тривиализацию существующих угроз. Эмоциональная реакция людей, придерживающихся этого мнения, оказывалась такой же бурной,