Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

прекрасном саду, вспоминая отца, а потом она даст мне с собой столько фруктов и овощей, что я несколько дней буду питаться почти только ими. Когда каждый месяц будут фиксироваться самые жаркие температуры в истории, когда станут гореть леса, когда одни регионы мира начнут страдать от катастрофических наводнений, а другие – от беспрецедентных засух. Когда количество морского льда в Антарктиде окажется таким низким, каким оно – математически – должно быть только раз в 30 миллионов лет. Когда теперь уже геология на основании отложений горных пород официально объявит возраст антропоцена, который до этого существовал лишь как идея в гуманитарных науках. Когда, несмотря ни на что, я буду рад, что я здесь и жив.

VI

Оставив ноутбук в апартаментах и быстро переодевшись, я захожу в портего, где под одним из двух стеклянных фонарей в стиле модерн меня уже ждет Люси. Она поднимает взгляд от телефона и улыбается мне. Мы обнимаемся и, пока идем к остановке вапоретто, выкуриваем по сигарете. Я чувствую с Люси крепкую связь. До того, как мы познакомились ближе в Венеции и стали вместе заниматься йогой, я читал ее книги, которые мне очень понравились. Мы уже встречались по разным поводам в Берлине, у нас есть общий друг, но мы никогда тесно не общались. Через несколько дней мы наденем карнавальные костюмы и треуголки, сходим вместе с сотрудницей Центра, которая уже давно живет в Венеции, в кафе «Флориан» на площади Святого Марка и будем бродить по улицам в дурашливых нарядах, что само по себе – маленькое доказательство дружбы.

Вот и наш вапоретто. Ресторан находится в районе Кастелло, за площадью Святого Марка, недалеко от садов Джардини с павильонами, где поочередно проходят биеннале искусства и архитектуры. До него всего несколько остановок. Мы занимаем одно из свободных четырехместных сидений, и на короткий миг мне кажется, будто я в Берлине или Лондоне и сижу в автобусе, а не в вапоретто – настолько это естественно.

Мы с Люси рассказываем друг другу, как провели день, что видели, над чем работали и над чем не смогли поработать, хотя собирались. Я описываю, как был в Академии и на Острове мертвых. Наш разговор сопровождают огни вечернего города за большими окнами вапоретто. Минуя одну остановку за другой и мягко освещенные фасады Палаццо Грасси, Академии, Музея Пегги Гуггенхайм и церкви Санта-Мария-делла-Салюте, мы время от времени выглядываем на улицу. Ни с того ни с сего Люси вдруг говорит, что город иногда кажется ей старым, умирающим телом, которое украшают и бальзамируют, словно для торжественных похорон. Смех застревает у меня в горле. Это одно из самых метких описаний Венеции, которые я когда-либо слышал.

С то нарастающим, то затихающим звуком мотора в ушах мы оглядываемся по сторонам, чтобы понять, сколько остановок осталось. Меня завораживает широта канала Джудекка, который в темноте еще больше обычного похож на часть крупного озера или моря. При нынешних погодных условиях трудно разглядеть другой берег. То, что город последние несколько дней подпитывал мое чувство утраты, должно быть, тоже связано с водой. Волны печали здесь бьют с большей силой, унося меня в море, в огромное, вездесущее море скорби, в океан всех наших расставаний, легких и тяжелых, проработанных и непроработанных. Несомненно, пришло время всё осмыслить. И, конечно, пришло время положить конец моему самоизнурению, вырваться из его некогда желанной, а теперь разрушительной логики вытеснения. Но это связано и с самим местом, со странным свойством вечно присутствующей воды, которая разрушает вещи на поверхности, предавая их эрозии, и в своих глубинах хранит следы такой эрозии и обломки других катастроф. Эта вода всегда возвращает меня к пороговым состояниям жизни, к ее потрясениям и метаморфозам.

Изучая траурные ритуалы, этнолог Арнольд ван Геннеп пришел к выводу, что они почти всегда представляют собой rites de passage – обряды перехода. В его антропологическом понимании траур связан с двумя фундаментальными изменениями состояния: для умерших – с переходом из царства живых в царство мертвых, а для скорбящих – с переходом из царства выживших в царство живущих, в сообщество которых они вновь интегрируются, научившись справляться с утратой. Для ван Геннепа горе – не то, что нужно преодолеть, а процесс трансформации, метаморфозы, который необходимо завершить. По мнению этнолога, мертвые помогают нам достичь этой трансформации. В свою очередь, через нашу скорбь мы помогаем мертвым осуществить их превращение, их переход. Не случайно, говоря о смерти и скорби, мы часто прибегаем к метафорам путешествия. Путешествия, которое почти всегда ведет через воду, даже если у мертвых в большинстве случаев нет своего острова – такого, как здесь[50].

На ум снова приходит теория скорби Джудит Батлер, перекликающаяся, на мой взгляд, в некоторых аспектах с точкой зрения ван Геннепа[51]. Среди прочего Батлер выступает против фрейдистского различия между скорбью и меланхолией, между успешным и патологическим трауром. Долгое время это различие задавало тон в терапевтических дискуссиях, когда речь шла о потерях. Батлер не верит, что скорбь может быть успешной в полной мере и что мы способны оплакать потери до конца. Она не верит, что «эрратическое господство скорби», как называл это Барт, однажды действительно закончится. Я в это тоже больше не верю.

По мнению Батлер, скорбеть значит принимать «тот факт, что потеря, через которую вы проходите, вас изменит». По ее мнению, скорбь «связана с принятием трансформации, в которой невозможно предвидеть, что будет в конце»[52]. В этом смысле скорбеть означает принять то, что делает с нами время потерь. Принять сопутствующую скорби утрату нашей целостности, смириться с тем, что поначалу невозможно знать, что с нами случится. Я часто напоминал себе об этих размышлениях Батлер. Но только сейчас, в этом величественном гибнущем городе с его украшенным забальзамированным телом в водных просторах, я начинаю понимать их смысл.

От причала идти недолго, мы умудряемся заблудиться только один раз. Ресторан находится на боковой улочке, которую трудно заметить. Это один из тех ресторанов, куда нужно записываться сильно заранее, и, войдя, мы понимаем, почему: всего несколько столиков стоят вокруг небольшого бара и открытой кухни за ним. Трое человек готовят, трое обслуживают горстку гостей в зале.

На самом деле Люси заказывала столик на троих: для себя и Фрауке с мужем, который приехал на несколько дней. Он вчера заболел и теперь отлеживается, поэтому Фрауке решила не бросать его одного. Я рад, что Люси позвала меня, а также