Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

друзей персонала, чтобы завершить здесь вечер. Официантка смешивает негрони и раздает их гостям. Передо мной она ставит еще один мандариновый лимонад. Андреа включает музыку. Я с радостью понимаю, что знаю почти все песни и могу подпевать, только не так выразительно, как он и его друзья. Это старая поп-музыка, эклектичный плейлист. Freedom Джорджа Майкла сменяют È la vita Марко Армани и потом Long, long time Линды Ронстадт. Я наслаждаюсь происходящим.

Когда мы, расплатившись, возвращаемся в Центр, уже далеко за полночь – слишком позднее для меня время. Зато идти по пустому городу волшебно. Прохладно, но не холодно; одна из тех поздних зимних ночей, которые уже намекают на весну. В воздухе чувствуется аромат мимозы – она уже начала расцветать в зеленых уголках города. Мы прогуливаемся по площади Святого Марка, мимо люксовых бутиков на Calle Larga XXII Marzo, мимо магазинов масок, стекольных и кожаных изделий: в это время суток витрины еще освещены.

Мы будто весь вечер собирались с духом и только теперь в тишине и покое ночного города нашли, наконец, возможность обсудить последние новости. Многие из них нас пугают. Почти автоматически разговор заходит о нашем ощущении, будто мы навсегда утратили способность уверенно смотреть в будущее, будто оно больше не сулит нам ничего хорошего. Мы оба уже давно носим с собой это чувство.

В последние годы, по крайней мере после событий пандемии, я не раз осознанно пытался справиться с этим отсутствием уверенности, пытался не позволять растущей неопределенности и повсеместному страху парализовать себя. Однако сейчас эти попытки достигли предела. Я не знаю, сколько еще смогу на себя полагаться.

Во время разговора я понял, как сильно мне не хватает человека, бесстрашно глядящего в будущее. Человека, которым я некогда был и который жил в мире, позволявшем вообразить самые разные варианты будущего. Я рад, что большинство этих фантазий не сбылось, и знаю, что, даже если бы они сбылись, я вряд ли был бы более доволен своей жизнью, чем сейчас. Но я оплакиваю человека, у которого они были, мне не хватает его уверенности. Мне не хватает даже уже переставшей быть несокрушимой уверенности того человека, который сознательно решил противостоять неопределенности и страхам времени и при этом жить полной жизнью. Но в конечном итоге этот человек предполагал, что однажды возникнет новое видение будущего, что к нему придет будущее, в которое он сможет поверить так же легко, как в то утраченное грядущее. Пока эта идея не реализовалась. Боюсь, ей уже и не суждено.

Какое-то время мы с Люси идем бок о бок, погрузившись в раздумья. То и дело мы подхватываем обрывки начатых разговоров, но потом продолжаем вслушиваться в тишину города. Вот мы на мосту Риальто: днем он настолько забит людьми, что по нему почти не пройти, а сейчас, можно сказать, пуст. Мы останавливаемся, скользим взглядом по Гранд-каналу, отражающему городские огни, и наконец направляемся к Центру.

Мне вспоминаются слова философа Трэвиса Холлоуэя: «Как жить в конце света? Как радоваться, любить и горевать? О чем говорить с друзьями?»[54] Возможно, это самые важные вопросы нашего времени. Но философ в книге о демократии и искусстве не дает конкретных ответов. И даже не пытается. На эти вопросы нельзя ответить. На них не может быть ответа, поскольку мы только начинаем понимать, как могут звучать сами вопросы. Поскольку мы только начали их искать. Поскольку этот процесс нельзя сократить.

На ум также снова приходит идея Джонатана Лира о «радикальной надежде». По его мнению, перед лицом надвигающегося разрушения надежда заключается в том, чтобы открыть воображение для радикально иных возможностей будущего. В том, чтобы найти способ противостоять собственному отчаянию. Иными словами, в позиции, которая признает реальность, скорбь и потерю и, несмотря ни на что, позволяет нам культивировать внимательное отношение к миру. Это такая многообещающая идея, она очень мне симпатична. И все же в душе я остаюсь от нее далек.

Добравшись до палаццо, мы c Люси на прощание обсуждаем планы на ближайшие дни и договариваемся о новых занятиях йогой. Осчастливленные чудесным вечером, обнимаемся на прощание. Меня переполняет чувство благодарности к Люси, когда, помахав друг другу, мы расходимся по домам. Может ли благодарность быть ответом на отсутствие представлений о будущем? Та искренняя благодарность, которую так тяжело найти. Благодарность за подобные вечера, которыми можно наслаждаться даже в неспокойные, травмирующие времена. Благодарность за время, проведенное с близкими. За время, которое мы смогли провести с теми, кого уже нет в живых. А также за горе, за его боль и кризис, на которые оно нас обрекает. Поскольку это такая же часть человеческого бытия, как и все дары жизни, за которые мы благодарны. Поскольку это так легко. Не знаю, достаточно ли у меня опыта, чтобы найти в себе эту форму благодарности. Но я знаю, что хотел бы выражать ее чаще. Возможно, однажды я смогу выражать ее без сомнений и внутренних противоречий.

Я включаю в апартаментах свет, снимаю с плеча сумку и вешаю пальто на крючок. Готовясь ко сну, кладу «Набережную неисцелимых» Бродского на прикроватную тумбочку, откидываю одеяло. Но тут я понимаю, что все еще слишком бодр, чтобы заснуть. Решаю выкурить последнюю сигарету. Схватив ключ и толстую кофту, пробираюсь сквозь полумрак палаццо. Включаю на бельэтаже свет, прохожу через гостиную на большую террасу. Стою на балюстраде под ночным небом с нереальными люминесцирующими полосами облаков.

Внизу одинокая лодка тихонько плывет, стуча мотором, по Гранд-каналу. Я смотрю на великолепные палаццо на противоположной стороне, на их частные причалы с разноцветными полосатыми деревянными сваями – некоторые из них блестящие и новые, другие уже поизносились и скривились в ожидании скорой замены. Сияние ночного города, его оберегаемое хрупкое убранство словно переносят меня на ярко освещенную сцену театра. На сцену, где день за днем веками разыгрываются самого разного сорта драмы, определяя все, что происходит после них, включая мою маленькую историю, мои дни в этом месте. На сцену, которая борется со своей бренностью и на которой каждый день продолжается жизнь. Нередко с чарующей легкостью. Даже в это время потерь.

Как часто бывает в такие дни, при взгляде на палаццо меня охватывает благоговение, удивление от того, насколько непроницаемой, непостижимой и ошеломляюще прекрасной может быть жизнь. Повседневные мысли и желания отходят на второй план. А еще я осознаю собственную хрупкость. Возможно, эта форма благоговения дает понять, что мир намного больше нашего разумения о нем. Дает почувствовать его красоту, но также его