Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

похоже, связаны именно с этим бессилием языка. Зачастую они бывают весьма изобретательными способами с ним справиться. В разных культурах скорбящие рвали на себе одежду, покрывали голову или посыпали ее землей и пеплом, чернили или белили лицо и тело, придумывали все новые и новые варианты траурных одежд, головных уборов или вуалей – люди испокон веков искали символы, чтобы заменить ими слова, когда их не хватает в трауре, найти выражение чувствам, когда язык для них потерян. Другие траурные ритуалы обходятся с этой безъязыкостью более прагматичным образом. Например, во многих культурах мира существовал обычай изолировать скорбящих и тем или иным образом запрещать общение – это сдерживало публичное выражение скорби. В некоторых культурах исторически запечатлено абсолютно невербальное выражение боли, например, с помощью траурных увечий, траурных татуировок и вырывания волос. Практикуется ритуальный траурный шум, который перед лицом смерти и во время похорон заглушает всякую возможную речь. Люди поют, кричат и громко причитают, стреляют, бьют в гонги, играют на музыкальных инструментах. В христианских культурах на похоронах по сей день звонят в колокола. В конечном итоге, к специфическому безмолвию скорби сводится и противоположность траурному шуму – например, всюду распространенное траурное молчание или запрет произносить имя умершего. Если слова бессильны, лучше обойтись без них[44].

Растерянно поднимаю взгляд от записей и снова смотрю на улицу. У меня возникает соблазн прервать работу и полюбоваться последними минутами драматического заката на террасе, но я решаю этого не делать. На ум приходит книга Жака Деррида. Он имел удачу и несчастье пережить большинство известных философов, вместе с которыми долгое время влиял на интеллектуальный дискурс Европы и Америки. В книге «Каждый из них уникален, конец света» он собрал свои некрологи на них. В этих текстах Деррида отразил суть творчества ушедших друзей, попутно разработав философию возможности и невозможности скорби.

В некрологе философу-марксисту Луи Альтюссеру он объясняет, что смерть близкого человека подобна концу света: «То, что подходит к концу, что Луи забирает с собой… это сам мир»[45]. Он развивает эту идею в некрологах на интеллектуалов Жан-Мари Бенуа и Макса Лоро, а также в предисловии. Для Деррида каждая смерть равносильна концу мира, даже если жизнь продолжается, концу мира как «уникальной, следовательно, незаменимой и… бесконечной цельности»[46]. Все мы не раз столкнемся с таким концом света. Мир всегда будет кончаться заново.

Держа в уме эту мысль, начинаю делать заметки об одном из наших с отцом разговоров в машине, который неизгладимо запечатлелся у меня в памяти. Мы говорили о его детстве в пятидесятые годы. Я расспрашивал отца о подробностях, поскольку он заводил о этом речь крайне редко и мне мало что было известно.

Отец родился вскоре после окончания Второй мировой войны в семье, находящейся в бегах. Он был младшим из девяти детей – брат-близнец умер при рождении. Мать и бабушка отца бежали со своими семьями из Волыни – больше не существующей области на территории нынешней Украины – в Силезию, а оттуда в Саксонию и Бранденбург. После бегства старшие братья и сестры расселились по востоку Германии, а младшие жили с ним, матерью и бабушкой в деревне в Шорфхайде. Его отец ушел солдатом на фронт, пережил войну и после освобождения из российского плена завел поначалу новую семью. Однако через какое-то время он вернулся, чтобы вместе с моей бабушкой вести хозяйство в телятнике.

До сих пор помню, сколько почтения было в голосе отца, когда он делился со мной этим. Его родители познакомились на ферме в Силезии. Он гордился тем, как много они знали о разведении коров и выращивании телок, и поведал о некоторых хитростях, в эпоху фабричного животноводства уже почти не играющих роли. Рассказал, когда, как и чем кормили животных, когда коров-матерей отделяли от телят и как тщательно следили за гигиеной и вентиляцией стойла. Рассказал о жизни на ферме, о том, как с братьями и сестрами помогал в работе, даже спозаранку, в четыре или пять утра, перед школой, о том, какой надменной была моя прабабушка и с каким пылом делилась историями, о том, как моя бабушка зарезала козленка на Пасху, возвещая о приходе весны.

Своего отца он ненавидел, а тот ненавидел его. Он рано понял, что, в отличие от братьев и сестер, не может сделать ничего, чтобы вызвать его одобрение. Даже по самым незначительным поводам подвергался побоям. Однажды – лет в десять или одиннадцать – отказался помогать при кормлении телят, – в то утро ему досталось мало еды, а он хотел есть. Отец снова набросился на него с кулаками, бил прямо по лицу, а потом – уже лежавшего на земле – ногами по животу и ребрам. Мой отец рассказал мне, как вдруг понял, что насилие изменило форму, что этот человек не остановится и убьет его. До сих пор помню пыльную проселочную дорогу, по которой мы тогда ехали, помню, как внезапно у меня полились слезы, помню, с каким спокойствием он рассказывал эту историю, несмотря на печаль в голосе.

Лишь однажды я видел отца плачущим, на похоронах моего брата. И вдруг я понял, почему. Дело было в его сдержанности. Он не запрещал себе плакать: в его концепции маскулинности были проблемные аспекты, но, в отличие от многих гeтeросeксуальных мужчин его поколения, она не была агрессивной. Его сдержанность выросла из принятия того, что эти истории были частью его жизни, что такие истории могут быть частью жизни вообще.

Также я понял, почему важнее всего в жизни для них с мамой было создание собственной семьи. Оба то и дело упоминали что-то подобное. Только сейчас до меня дошло, почему. Я прочувствовал, как мало было симпатии в этой семье, травмированной войной, насилием и бегством, и как мало, должно быть, было симпатии в других семьях в то время. Охвативший меня ужас сочетался с огромной благодарностью за то, что родителям удалось построить настолько другую жизнь для себя и своих детей. Я мог лишь догадываться, как это было трудно.

Отца спасла его мать. Она убирала навоз в другой части хлева, когда услышала крики и прибежала. Поняв, что происходит, она с воплями стала бить мужа лопатой. Наконец, тот отпустил ее сына, а через несколько дней снова ушел из дома, вернулся ко второй семье и в последние годы жизни работал на добыче урана. Отец долго болел. Чуть позже он переехал к старшей сестре – она уже вышла замуж и взяла его в свой