Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

сияет размашистой белизной. Могилу Бродского я нахожу не сразу. На простом камне серого мрамора его имя высечено кириллицей и латиницей. Сама могила заросла блестящим плющом. Кто-то взял одну из темно-зеленых леек у входа и воткнул в нее букет красных и белых гвоздик – невольно комичный, но полный любви жест. Бродский родился на шесть лет раньше моего отца. И умер от сердечного приступа за 26 лет до его смерти. Почему я стою у этой могилы? Внутренний узел печали уже не распутать. Мне неспокойно. Что-то я здесь искал, но не нашел и уже не найду. Похолодало, я надеваю пальто и возвращаюсь к выходу.

Я долго задавался вопросом, почему родители предпочли анонимное погребение. Мама не любит говорить на эту тему. Уверен, что в основе этого решения для них обоих лежал фундаментальный скепсис по отношению ко всем церковным обрядам и связанному с ними мировоззрению. В религиозном контексте послевоенного детства атеизм всегда был для родителей вопросом идентичности. Они выросли в мире, в котором на фоне исторических реалий вера казалась лицемерием.

Когда я в последний раз затронул тему анонимного захоронения, мама сказала, что никому не придется ухаживать за могилой. На мое возражение, что мы с братом и сестрой будем рады этим заниматься, а в экстренном случае можно нанять профессиональный уход, она ничего не ответила. Во время разговора у меня возникло ощущение, что родителям была не по душе традиционная регламентация похорон. Они хотели уйти от буржуазной рутины траура, с которой больше не могли себя отождествлять и которая казалась неуместной и фальшивой. Очевидно, для них обоих это было правильное решение. Однако я до сих пор не уверен, как к этому отношусь.

Кладбище – основное место проведения траурных обрядов. Но как и где оно расположено, как структурировано, какую архитектуру предлагает мертвым – все это отличается в историческом, культурном и социальном отношении. Культуролог Норберт Фишер рассматривает всё более популярные анонимные захоронения на лугах и в так называемых мемориальных лесах как фундаментальный поворот в нашем отношении к трауру и смерти: «Луговые погребения знаменуют конец классической культуры поминовения на кладбищах, восходящей к буржуазной эпохе XIX века с ее культом надгробий»[34]. Культуролог Инга Андерсон в книге «Образы доброй скорби» также рассуждает о том, что с распространением анонимных захоронений кладбище больше не служит местом «буржуазного самоутверждения», которое выражается в роскошных памятниках, надгробных речах и даже в посещениях по годовщинам и праздникам[35].

Изгоняя кладбища из повседневной жизни, мы изгоняем и скорбь, вытесняя ее туда, где ей якобы место. Анонимное погребение осложняет это желание вытеснения. Оно уходит из социальной среды, делая смерть делом сугубо личным. Парадоксально, но анонимное погребение крепче связывает человека с его горем, памятью и верой.

Что будет, если ограничить власть главной арены наших траурных ритуалов? Дельфин Орвийор напоминает, что еврейская вера скептически относится к тому, что Тора называет «обычаями Египта»: к «пирамидам» или «роскошным некрополям». Она подчеркивает: «Место захоронения Моисея, самого важного человека в Торе, неизвестно; никто не знает, где он погребен. К его могиле не совершить паломничество, не возложить цветы»[36]. Эта цитата запомнилась мне ярче остальных. Она побуждает думать о такой памяти об умерших, которая не несет на себе отпечаток христианских представлений о рае и аде: живые остаются один на один с открытым вопросом о дальнейшем пребывании мертвых. Такая память ищет себе утешение иного рода.

Оставляю позади могилы знаменитых избранных венецианцев и неспешно двигаюсь к выходу с кладбища, минуя колумбарии с радостно-печальными букетами искусственных цветов и кампи с плотными рядами надгробий и крестов. По дороге взгляд снова падает на большие элегантные фамильные склепы посреди участков для захоронений. Меня вновь охватывают эмоции. И вдруг я понимаю, почему. Я вспоминаю размышления Джудит Батлер об иерархии потерь, об иерархиях смерти и скорби, успевших пустить корни во всех нас. Мне кажется, именно эти иерархии обратились камнем в маленьких постройках викторианского стиля.

Мы склонны забывать, что горе – это аффект, сформированный, среди прочего, нашим политическим и социальным пониманием мира. Мы склонны забывать, что мы не скорбим по людям одинаково, что существует такое понятие, как «оплакиваемость», отражающая социальные ценности и порядки того общества, в котором мы живем. Эта оплакиваемость определяет способ и интенсивность, с которой мы выражаем горе. Она определяет социальное признание утрат и то, можно ли потери вообще понимать как таковые. Она влияет на нашу способность скорбеть.

По наблюдениям Батлер, наша культура не только устанавливает различные оценочные рамки для скорби, но и затушевывает их, вуалирует факт их существования. Таким образом культура полностью замалчивает вопрос о том, какие жизни считает «ценными», «достойными скорби, защиты» и «имеющими право на уважение»[37].

Я добираюсь до выхода с острова-кладбища. Во мне снова растет онемелость, которая, как ни пытайся от нее избавиться, раз за разом охватывает меня с тех пор, как отец заболел и умер. В ожидании вапоретто я делаю глубокий вдох и подавляю слезы. Что-то в решении родителей предпочесть анонимное погребение беспокоит меня, и это никак не связано с их неприятием буржуазных и христианских традиций. С моими личными желаниями – тоже. Скорее, этот дискомфорт связан с определенной формой самодостаточности, характерной для моих родителей, как и для многих людей их поколения и происхождения, с их убеждением, что им нельзя занимать слишком много места. Моя грусть связана с идеей оплакиваемости, которую открыто демонстрируют могилы и надгробия на острове.

Я боюсь, что родители в какой-то мере усвоили сложившееся в обществе представление об оплакиваемости их жизни, усвоили образ того общества большинства, которое, отрицая это, меньше ценит жизнь людей их происхождения и личной истории, их социального класса и места проживания на карте страны. Боюсь, что их решение быть похороненными анонимно в какой-то мере отражает усвоенные иерархии нашей культуры. Я решаю в следующий раз спросить об этом маму, но подозреваю, что не смогу найти слов. Слезы все же катятся по щекам. Не знаю, что это: слезы подавленной скорби или слезы подавленного гнева на этот мир.

Я стираю их с лица и выхожу на плавучую остановку, осиротевшую до трех-четырех человек. Вапоретто подходит со стороны Мурано. Когда он причаливает и открываются перила, мы садимся в уже битком набитую лодку. На остров никто не сходит.

Приближаясь к Новой набережной, я снова смотрю на воду. Мысли возвращаются к погребальному лугу отца, к пропавшей могиле Моисея и тому невидимому MOSE в полутора километрах от нас,