Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

стиле, с романскими порталами и тяжелыми железными дверями, выглядят одновременно величественно и скромно. Что-то в их эстетике побуждает вспомнить книги Генри Джеймса, Эдит Уортон и Томаса Манна, вспомнить о «долгом XIX веке» от Наполеоновских войн до Первой мировой, о рукотворных катастрофах того времени. Что-то сжимается во мне от их вида. Гордая, естественная печаль, которую излучают эти родовые склепы, задевает. Олицетворяемая ими династическая самоуверенность наполняет меня подсознательной паникой. Я ускоряю шаг.

Отца похоронили анонимно. Его прах покоится на большом лугу кладбища в городке неподалеку от деревни, где я вырос. На месте его последнего упокоения нет ни креста, ни камня, ни имени, ни фотографии. Единственный способ принести ему цветы – положить их на большой валун, символическое надгробие для всех покоящихся на этом лугу.

Отец принял такое решение во время болезни. Изначально он был против химиотерапии, которая должна была продлить ему жизнь на несколько недель, возможно, месяцев. Он согласился на нее в основном ради мамы, чтобы дать ей и себе время попрощаться друг с другом. Будь он один, отказался бы. Отец был готов умереть, хотел умереть. Только когда после итоговой химиотерапии родители настраивались на лучевую терапию в другой больнице, он поговорил с врачом, которой доверял больше всего. От этой специалистки из профильной клиники он услышал то, что хотел услышать: терапия на какое-то время продлит ему жизнь, но будет сопряжена с такой болью и со столькими осложнениями, что сама она, вероятно, отказалась бы от нее. Отец испытал облегчение.

Уверенность в том, что у родителей было время попрощаться друг с другом, – единственная форма реального утешения, которую я чувствую, думая о болезни и смерти отца. Родители договорились обращаться за помощью сиделки только в том случае, если это будет неизбежно, а также отказались от места в хосписе и свели к минимуму пребывание в больнице. Для них обоих эти полгода были связаны с почти невообразимыми усилиями: для матери – с уходом за умирающим, для отца – с умиранием. Но они всеми силами защищали оставшееся у них время от внешнего мира.

Думаю, они так редко позволяли нам, детям, их навещать не только из-за связанной с пандемией опасности, хоть в ней действительно крылась главная причина их осторожности. Мне казалось, что они не хотели показывать нам, насколько сложны их будни, заполненные уходом и умиранием, и как много в этом испытаний и боли. Родители не хотели, чтобы мы видели эту сторону их жизни. Но прежде всего у меня было чувство, что они больше не хотели делить свое совместное время с другими людьми, даже с родными детьми. Их время стало бесконечно ценным. Они хотели максимально использовать каждую минуту.

Родители познакомились еще подростками и прожили вместе больше пятидесяти лет. Они любили друг друга во всей естественности и полноте. Разговаривая с ними в этот последний период, иногда я будто улавливал в их голосах что-то от тех молодых людей, которыми они некогда были. За полгода им удалось то, что суждено немногим: они говорили о совместной жизни, обо всем, что пережили и через что прошли, о своих родителях, братьях и сестрах. Вместе они вспоминали, как познакомились и переехали в деревню, в которой остались жить, вспоминали время, когда мы еще были детьми, все хорошие и плохие стороны их долгого, но слишком короткого совместного пути. Они готовились к смерти отца как могли. В том числе обсуждали, как они хотят быть похоронены. Как и большинство важных решений в их жизни, родители приняли это решение вместе. Мама тоже сделала выбор в пользу анонимного погребения. Оба хотели, чтобы их захоронили без камня и без какой-либо торжественной церемонии.

Мама поделилась со мной этими планами уже только по телефону, когда я был в Гейдельберге, в день смерти отца. Сначала я был шокирован. На вопрос, почему они приняли такое решение, она ответила, что оно принято ими давно. Якобы они даже говорили мне об этом. Но они этого не говорили. Я убеждал ее передумать. Но она не передумала. Когда на следующее утро брат со своим мужем забрали меня с вокзала в Берлине, чтобы отвезти к сестре и ее мужу в Бранденбург, а затем к маме, я обнаружил, что и они все ничего об этом не знают. Им тоже было трудно смириться с этим решением. Но оно было бесповоротным. Для матери было бы равносильно святотатству теперь изменить его, даже ради нас. Через несколько дней тело отца перевезли в крематорий. Чуть позже похоронное бюро сообщило матери, что погребение завершено. Только тогда нам разрешили посетить погребальный луг, где отец теперь покоился.

Несмотря на указатели, протестантское и греческо-православное кладбища в Сан-Микеле трудно найти. Моя печаль затянулась в тугой узел. Я добираюсь до цели только через несколько минут. Сначала захожу на православное кладбище, окруженное высокой кирпичной стеной и уставленное великолепными надгробиями. Некоторые из них ухожены, другие запущены. Большие плиты на могилах Игоря и Веры Стравинских украшены маленькими ракушками и несколькими увядшими розами. Перед могилой основателя «Русского балета» Сергея Дягилева в стиле модерн кто-то поставил пластиковые горшки с цикламенами и сенполиями. На пьедестале надгробия лежат несколько пар шелковых, блестящих пуантов.

В тот день совместной поездки на безымянный погребальный луг на кладбище в Мекленбурге мы сперва собрались в квартире родителей, где все еще ощущалось присутствие отца. Пришли сестра с мужем, их сын с девушкой, мой младший брат с мужем и сыном, а также дочь моего покойного старшего брата с мужем. Мама сохраняла самообладание. Вместе мы на разных машинах доехали до маленького городка, прошли последний отрезок пути до кладбища и, добравшись до луга, погрузились в молчание. Каждый из нас по очереди тихо возложил цветы к большому общему валуну. Все плакали. Я пытался остановить слезы и взять себя в руки, поскольку не знал, что со мной будет, если этого не сделать. Я не хотел ни с кем говорить о своих чувствах. Не так много есть более человечных эмоций, чем печаль горя, но, чтобы допустить ее, принять и выразить, в тот день требовалось больше мужества, чем я был способен в себе собрать.

Перехожу на протестантское кладбище. Здесь покоятся художник Фридрих Нерли, известный картинами с изображенной на них площадью Святого Марка в лунном свете, и Иосиф Бродский, чья книга о Венеции лежит у меня в сумке. Кладбище в плохом состоянии. Где-то обветшали надгробия, где-то упали кресты. Но зелень пальм и лавра лишает это зрелище призрачности. Надгробие Нерли