Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

в большом кресле, в белой футболке, с трубкой дыхательного аппарата в носу. Я не узнал отца сразу. Сознанию потребовались миллисекунды, чтобы уловить знакомые черты в лице больного человека на фотографии. В лице человека, уже отмеченного смертью. Я разрыдался.

Я вхожу в ворота кладбища, перекидываю пальто через руку и беру со стойки информации карту. Сначала я ищу дорогу к церкви, бывшему камальдульскому монастырю, но ворота оказываются заперты.

Изучив карту, я решаю взглянуть на пристройку к кладбищу – ее не так давно возвел Дэвид Чипперфилд. Я люблю его работы. Путь туда пролегает мимо бесчисленных колумбариев, похожих на ряды домов. Камеры с останками сложены друг на друга, как маленькие жилища для мертвых. На каменных и мраморных плитах можно видеть не только имена и даты жизни усопших, но и, как правило, их небольшие эмалированные фотографии. Поскольку пространство на острове ограничено 20 гектарами, сначала захоронения проводят на больших campi, центральных погостах, а спустя несколько лет усопших эксгумируют, и в колумбариях они обретают последнее пристанище. Почти все камеры украшены искусственными цветами. Разноцветные тюльпаны, герберы, розы и хризантемы. Присматриваясь к некоторым из них, я с удивлением понимаю, что мне нравится их прозаичность.

Пристройка к кладбищу также состоит из колумбариев, которые здесь – простотой форм и оттенками серого и бежевого – напоминают современные многоквартирные дома. Они расположены вокруг зеленых внутренних двориков и накрыты, чтобы защитить уединение скорбящих от непогоды и взглядов других посетителей. Сегодня здесь никого нет. Я рассматриваю эмалированные фотографии. Многие из них в цвете и, судя по прическам и одежде, относятся к 1980-м и 1990-м годам. Почти на всех из них усопшие в преклонном возрасте, но ни на одной не видно физического разрушения, сопровождающего болезнь и смерть. В сочетании с именами и датами они рассказывают истории, которые, хоть и лишены какой-либо конкретики, странным образом меня затягивают.

Против собственной воли я оставляю колумбарии Чипперфилда позади и иду к большим зеленым участкам, на которых раньше хоронили умерших в Венеции. У Сан-Микеле почти прямоугольная форма, его планировка напоминает греческий крест со сторонами равной длины. Дорожки между захоронениями усажены огромными кипарисами еще времен создания острова-кладбища. На самих campi вплотную друг к другу выложены каменные и мраморные плиты с крестами.

Может показаться, что этот остров существовал всегда и принадлежал Венеции испокон веков. Но его закладка почти так же искусственна, как цветы, кресты и эмалированные фотографии на могилах. До начала XIX века городских мертвецов хоронили на небольших кладбищах вокруг приходских церквей. Только в 1837 году лагуну между Сан-Микеле и соседним островом Сан-Кристофоро начали засыпать, создав остров мертвых в его нынешнем виде.

Я подхожу к одним из больших ворот: через железные решетки видны город и вода. В книге «Жить с мертвыми» французская женщина-раввин Дельфин Орвийор объясняет, в чем для нас заключается настоящий скандал смерти. Она с самого начала где-то рядом, вторгается в пространство нашей жизни, разыскивает наши дома, проникает в семьи и мысли: «Мы того не осознаем, но жизнь и смерть постоянно держатся за руки и вместе танцуют». В ответ мы пытаемся отделить жизнь от смерти. Во что бы то ни стало стремимся сохранить веру в то, что грань между ними непроницаема, что мы не столкнемся с мертвыми[29].

Возведение центральных кладбищ, таких как Сан-Микеле, – прямое следствие подобного стремления. Они – архитектурная метафора вытеснения смерти из повседневной жизни, тщетной попытки оградить свою жизнь от смерти и последующей скорби. Подходя к массивным воротам и хватаясь за решетку, я думаю, существует ли более четкий символ нашего отношения к смерти, чем этот остров, на который изгнаны мертвые и скорбящие по ним. А между ними и жизнью – огромные массы воды. Словно прося у мертвых прощения за такое отношение, им дают собственную землю, строят им собственный прекрасный город.

Сине-серая лагуна кажется невинной: скорее большое спокойное озеро, нежели впадающие в море толщи воды со своими законами приливов и отливов. Единственные волны вызваны проплывающими мимо вапоретто и моторными лодками. Не могу вообразить себе разрушительную силу этой воды: зимой она поднимается, затапливая часть кладбища, а в городе напротив просачивается сквозь старые фундаменты с илистого дна острова, превращая все в ужасающую пойму.

Сложно представить это себе еще и потому, что нынешняя зима[30] – всего лишь вторая, когда город избежал acqua alta. Это удалось благодаря плотине от штормовых нагонов с говорящим названием MOSE[31], аббревиатурой от Modulo Sperimentale Elettromeccanico – Экспериментального электромеханического модуля. В соответствии с ветхозаветностью имени, его задача – раздвигать воды моря. В трех местах прямого соединения Адриатического моря с Венецианской лагуной были установлены многочисленные шлюзы, закрепленные в морском дне. Одним нажатием кнопки их можно наполнить сжатым воздухом и поднять. Идея противопаводкового барьера – на разработку и строительство ушло пятьдесят лет, а содержание и сегодня обходится в немыслимые суммы – долгое время казалась футуристической. Лишь апокалиптический характер последнего крупного наводнения заставил мобилизовать достаточно энергии и финансовых ресурсов на его реализацию.

Вот и этой зимой на Адриатику обрушились волны высотой шесть метров, подняв уровень моря у берегов лагуны более чем на полтора метра – третий по величине показатель за всю историю наблюдений. В обычных условиях это означало бы полную катастрофу для города и нанесло бы неизмеримый ущерб. Но барьер сдержал море. В каком-то смысле этот проект – символ технологических утопий и геоинженерии, на которые многие надеются перед лицом меняющегося климата. Олицетворение технологических достижений, которые борются с симптомами, а не с причинами. Как и большинство таких достижений, MOSE имеет катастрофические побочные эффекты. Он также символизирует технократическое высокомерие и краткосрочность экологического мышления[32].

Изначально предполагалось поднимать барьер примерно пять раз в год. За последние два года его пришлось вводить в эксплуатацию в десять раз чаще. Ученые предупреждают, что в ближайшие пять десятилетий уровень моря поднимется настолько, что шлюзы перестанут справляться. И весьма вероятно, что в ближайшие несколько лет им придется оставаться в полупостоянном режиме. Это надолго перекроет обмен водой с морем и занесет лагуну илом. Предполагается, что однажды придется выбирать между существованием лагуны и существованием Венеции[33]. На ближайшие несколько лет Венеция спасена. Может показаться, что катастрофу предотвратили, но все понимают, что ее удалось лишь отсрочить.

Отрываю взгляд от воды, смотрю на карту и направляюсь к греческо-православной и протестантской частям кладбища. На пересечении центральных участков находятся четыре больших фамильных склепа. Домики из кирпича и песчаника в викторианском