Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

как и у представителей другого лагеря. Доказательства некой формы катастрофы были для них неоспоримы. Особенно их возмущало отрицание реальности со стороны широкой части населения, включая экономически и политически привилегированные слои, которые упрекали их в нагнетании страха.

Пока я пересекаю мост в район Санта-Кроче, сбиваюсь с пути, нахожу дорогу, снова сбиваюсь и в сотый раз опять нахожу дорогу, в памяти всплывают несколько таких разговоров с друзьями. Непримиримыми их позиции делает не столько политическая разнонаправленность, сколько психологическая конституция, жизненный опыт и принадлежность к определенному социальному классу. Хотя на эмоциональном уровне я чувствую себя больше связанным со второй группой, у меня возникает ощущение, что оба лагеря отказываются принимать реальность.

До Центра я добираюсь примерно через полчаса. Оставляю в апартаментах пальто и сумку, беру ноутбук и телефон. Прежде чем отправиться в библиотеку и там час-другой поработать, иду на кухню доесть вчерашнего лосося с овощами и заварить чай. Пока я ем, заходит Анна. Я рассказываю, как побывал на острове-кладбище и что хочу сделать о нем кое-какие заметки, а она – о своей работе на день. Я рад ее видеть – онемелость начинает меня отпускать, скрежет в голове становится тише. Убрав посуду в посудомоечную машину, беру чай и ухожу в библиотеку.

Библиотечные залы расположены на пол-этажа выше кухни, в бельэтаже. Чтобы попасть в них, нужно пересечь великолепный банкетный зал эпохи Чинквеченто с высокими четырехстворчатыми аркадными окнами и позолоченным балочным потолком. За тяжелой, обрамленной мрамором дубовой дверью находятся читальные залы с книжными стеллажами до потолка. Еще в середине XIX века здесь висели ценные картины, в том числе «Святой Себастьян» Тициана, его же «Туалет Венеры» и несколько полотен из его мастерской. Сегодня все они входят в коллекцию Эрмитажа в Санкт-Петербурге.

Направляюсь к своему месту за одним из тяжелых деревянных столов, ставлю чашку с чаем, достаю из сумки ноутбук, подключаю его и осматриваюсь. Взгляд блуждает по высоким стеллажам с толстыми томами на разных языках и, скользнув по небольшой люстре, задерживается на огромных окнах, через которые видно террасу и небо. При желании их можно открыть и вылезти на улицу.

Я захожу в почту и наблюдаю, как на экране одно за другим появляются сообщения. Отвечу только на три самых важных, остальные пока оставлю, а затем сделаю заметки о поездке в Сан-Микеле и запишу некоторые мысли об отце и моем нынешнем душевном состоянии.

Ответ уже только на первое письмо вызывает во мне то самое чувство наэлектризованности, которое держало меня на плаву последние полтора года и одновременно истощало. Ментальная щекотка, возникающая от ощущения, что ты нужен. Замечаю, как захватываются определенные участки мозга, – совсем как во времена, когда я имел дело с алкоголем и наркотиками. Сегодня они лишь слегка затрагиваются, когда я курю, интенсивно занимаюсь на велотренажере дома в Берлине или покупаю что-то из одежды, которую давно искал. Я чувствую логику зависимости.

Эта тяга огромна. Нет способа лучше достичь всеобъемлющей онемелости, которая нивелирует мои чувства, эмоции, воспоминания, тоску и желания. Гарантирует, что я перестану чувствовать боль. Работа – самый эффективный способ вытеснения, который у меня сейчас есть, самый эффективный способ предаться той жизни, которую философы Мартин Хайдеггер и Карл Ясперс называли «несобственной». Работа привязывает меня к требованиям этого «несобственного существования», которое не обладает особой ценностью для моей души и мешает вести жизнь, укорененную в прожитой реальности[40]. Лучший способ для меня, как писал Зигмунд Фрейд, «отодвигать смерть в сторону, удалять ее из жизни» и «замалчивать»[41]. Это центральный компонент моей защиты от горя, которая толкает меня к пределам разума, и мне трудно от нее отказаться. Как бы я ни хотел, как бы ни понимал, что должен.

Подняв глаза от светящегося экрана ноутбука, понимаю, что за окном уже темнеет. Не знаю, сколько прошло времени. Я смотрю на улицу и вижу невероятное зрелище. Небо пылает, оно целиком – картина маслом в движении: индийский желтый, кадмиевый оранжевый, киноварь с вкраплениями пурпурных, кобальтово-фиолетовых и ультрамариново-синих полос облаков. Туристические грезы соединилась с апокалиптическими образами, того и гляди в воздухе вдруг запорхают счастливые ангелочки, как на полотнах Тьеполо, а ты и не удивишься. Картина такой красоты, что я на мгновение замираю. Встаю и открываю окно, впуская прохладный вечерний воздух: он покалывает мне лицо и проникает сквозь петли джемпера.

Прислонившись к оконной раме, скрещиваю руки и какое-то время смотрю на улицу. Вдыхаю воздух, позволяя изумлению найти отклик внутри меня. Только начав замерзать, я закрываю окно.

Иду к выключателю, зажигаю люстру, зал озаряется рассеянным желтым светом. Закрываю почту и заставляю себя не заходить ни на какие новостные порталы, на которые подписан. Вместо этого нажимаю на иконку программы для письма. Я стараюсь запечатлеть, как выглядел Остров мертвых, какая там была атмосфера, что происходило внутри меня. Как всегда, пытаясь выразить свою скорбь словами, начинаю буксовать. Меня внезапно охватывает какая-то безъязыкость. Каждый раз я дохожу до определенной точки и впадаю в ступор. В специфическую непостижимость, блокирующую письмо.

Долгое время я думал, что отчасти это связано с моей борьбой с предсознательной иллюзией бессмертия, о которой писал Фрейд. По его мнению, смерть близких заставляет осознать, что однажды умрешь и сам. Приходящий с этим шок лишает тебя дара речи[42]. Идея вошла в популярную культуру и неустанно повторяется в разговорах о горе и смерти. Но с каждой новой утратой такой психоанализ кажется мне все более поверхностным.

Смерть для нас – реальная травма. Она выходит за рамки осознания того, что наша жизнь рано или поздно тоже подойдет к концу. Вместе со смертью в наше бытие врывается молчание – особая форма безъязыкости. Быть человеком значит быть смертным и свидетельствовать о смертности близких. Быть человеком вовсе не значит эту смертность осознавать. Психика защищает нас от понимания смерти близких. Она лишь позволяет со временем немного приблизиться к этому непониманию и таким образом интегрировать его в свою жизнь.

Как пишет литературовед Буркхард Либш, скорбь – «не пред– или внеязыковое состояние души». И все же наша «история понятий, идей и культуры» знает бесчисленные свидетельства пытающихся выразить себя людей, готовых «вот-вот задохнуться» от своего горя, «которому перекрыты все пути выражения и самовыражения»[43]. В трауре язык сам грозит стать тем, что оплакивается. Мы оплакиваем ту силу, которой он некогда обладал, силу что-то описать, поскольку знаем: он не может описать то, что мы сейчас чувствуем.

Многочисленные ритуальные формы, в которые человечество облекало скорбь,