Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

дом. Из всех братьев и сестер всю жизнь сильнее всего отец был привязан именно к ней. Будучи детьми, мы часто навещали ее в пустынной части Мекленбурга, а также проводили в ее доме несколько недель каникул. Каждый год на Рождество я вешаю на елку маленькие выдувные фонарики, которые она сделала сама и которыми я еще ребенком любовался на ее елке.

Только когда моему отцу исполнилось пятьдесят, он узнал от сестры, что человек, который чуть его не убил, на самом деле был ему отчимом. К тому времени моих прабабушки и бабушки уже давно не было. Пять десятилетий, всем, кто был в курсе, удавалось хранить эту тайну. После долгих уговоров родители получили свидетельство о рождении, которое одна из сестер отца хранила вместе с документами всей семьи. В свидетельстве значилось только имя матери. В ответ на расспросы старшая сестра – со сдержанностью, присущей и моему отцу, – рассказала историю моей бабушки.

Не зная, жив ли ее муж, после вступления Красной армии в Силезию она была переводчицей для командира, так как благодаря детству, проведенному на Украине, говорила по-русски. Эта должность давала ей некоторые преимущества: среди прочего тот же офицер обеспечил семье более комфортные условия бегства по сравнению с тем, что выпало на долю другим. Никто никогда не спрашивал мою бабушку о том, от кого эта поздняя беременность, не произошло ли насилия и не питала ли она чувств к этому мужчине. Она сама тоже не говорила об этом, да и вообще почти ни о чем другом не говорила, как и люди ее поколения.

Как часто бывает в наши дни, когда я думаю об истории своей семьи, мне приходится вспоминать о бушующих сегодня в мире войнах в нескольких сотнях километров от меня, о непостижимой трагедии, которая теперь происходит словно только на задворках нашего сознания, в то время как мы продолжаем по большей части спокойно вести привычную повседневную жизнь, лишь изредка тревожась из-за новостей, причиняющих особое беспокойство. Какую роль играют для нас исторические травмы, которые мы так и не побороли – ни индивидуально, ни коллективно? Могут ли они – прямо или косвенно передаваясь из поколения в поколение, – обуславливать нынешние травмы, изо дня в день вновь порождаемые войной, насилием и бегством? Чревата ли коллективная «неспособность к скорби»[47], которую психолог Маргарете Митчерлих диагностировала у немцев послевоенного времени, последствиями для всех нас сегодня? Сколько раз можно пережить конец света – лично и коллективно? Сколько смертей, сколько травм может пережить человек, группа, регион, культура, страна, общество – не сломавшись? Как можно однажды начать жить дальше после каждого из этих концов света? И как получается так, что мы всегда продолжаем жить – в этих дебрях историй и истории, – причем зная, что следующий конец света уже ждет нас? Даже при этих мыслях я наталкиваюсь на уже ставшую мне привычной неспособность понять, невозможность найти слова.

Как пишет Джулия Самюэль, ущерб, который наносит нам горе, вызван не самой болью, а всем тем, что мы делаем, стремясь избежать ее, не признавать, забыть о ней[48]. Другими словами, как писали об этом Хайдеггер и Ясперс, он вызван многочисленными механизмами защиты и отщепления – собственными анестетиками, которые привязывают нас к несобственной жизни.

Может, именно поэтому я ощущаю бессилие, когда нынешнее субапокалиптическое состояние мира подбирается ко мне слишком близко, и, обсуждая это с друзьями, словно попадаю в затягивающуюся сеть. С каждым днем мне все больше кажется, что я выступаю свидетелем огромного посттравматического стресса – моего и тех, с кем я разговариваю. Он только лишь крепнет, производя все больше страха и причиняя все больше боли: из-за пандемии, высокой смертности и обусловленных ею страхов, из-за последствий изменения климата, все более тревожных день ото дня, из-за войны и непрекращающегося раскола нашего общества.

В конечном итоге, два противоборствующих лагеря в моем кругу друзей ближе друг другу, чем представляется. Оба стали жертвами глубоких защитных стратегий. И реакция блокировки, вытеснения и отщепления, и реакция настойчивой проработки, предупредительного копания в вопросе – все это стратегии ухода от неизбежной реальности. Обе реакции сформированы вполне естественной попыткой обрести контроль над тем, что не поддается контролю. Наконец, и та, и другая связаны с отрицанием горя. Обе игнорируют потери, не позволяя чувству утраты настигнуть нас. Все мои друзья разучивают навыки несобственной жизни, отдаляясь от реальности собственно жизни.

Интуитивно мы боимся своей скорби. Мы так часто связываем ее со смертью и потерями, что начинаем ассоциировать ее с ними. Но боль и эмоции горя – это не сами потери. Они выступают реакцией на них, и ее надо пережить и испытать, если мы хотим научиться справляться с ними. Облегчить боль можно, только если найти способ принять реальность, которую мы бессознательно отвергаем. Ощущение психической целостности можно вернуть, только если научиться принимать, что в жизни есть вещи, которые нельзя исправить, загладить, улучшить или обратить вспять[49].

Я думаю, это относится не только к индивидуальным потерям, но и к утратам, которые мы переживаем коллективно, к субапокалиптической ситуации, все чаще отбрасывающей тень одного из вариантов конца света у Деррида. Возможно, в этом и заключается самый большой вызов нашего времени потерь: научиться жить с болью горя и через нее найти обратный путь в собственную жизнь.

Пока я работал, успело стемнеть. Закат давно кончился. Я писал дольше, чем казалось. Глухая тревожность, сопровождавшая меня весь день, немного улеглась. Я закрываю ноутбук. Совсем скоро мы будем ужинать с Люси. Я снова подхожу к окну и смотрю на террасу, на темное зимнее небо: светлые облака отражают свет города и его подсвеченные исторические фасады.

Я начну лучше справляться со своей немотой лишь через несколько месяцев. Когда дни в Венеции уйдут на второй план, уже летом, которое я почти целиком проведу дома, в берлинской квартире. Когда над моей террасой опустится густой полог зеленых листьев, а многолетнее японское дерево юдзу впервые зацветет и даст зеленые плоды. Когда я буду изредка встречаться с друзьями, ходить на выставки или ужинать с кем-то, читать по утрам романы Наталии Гинзбург, которые еще не читал, ходить с крестником в кино на фильмы о супергероях, а с дочкой друга соседей – в небольшой зоопарк неподалеку, терпеливо рассматривая вместе с ней коз, лам, пони, кур, уток и (чаще всего) кроликов и с удивлением наблюдая, как быстро она учится говорить. Когда съезжу к маме и мы несколько часов просидим в ее