Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

За неделю до смерти отец стал тише и спал больше обычного. Сидел весь день в большом кресле в гостиной, почти не ел, как рассказывала мне потом мама, и ограничивался лишь редкими словами. Ему стало труднее сосредоточиться – он принимал сильные обезболивающие. Опухоль распространилась по телу, метастазы были теперь и в мозге. Утром в день его смерти мама поняла, что его состояние резко ухудшилось. Временами он почти ни на что не реагировал. В панике она вызвала скорую, чтобы отвезти отца в клинику, где он проходил лечение. Прежде чем собрать его вещи и поехать вслед за скорой, она села в кабину попрощаться с ним. Отец понимал ее, но смог только кивнуть и сжать ее руку.

После отрицательного теста на ковид маме разрешили войти в больницу. Она села у кровати, где лежал подключенный к аппаратам отец, и долго держала его за руку, которую он периодически сжимал, давая понять: он знает, что она с ним. Потом он уснул. Врач сказал маме, что состояние отца все еще относительно стабильно – в том смысле, что она может пойти домой, несколько часов отдохнуть, а потом вернуться. У нее был шок, и врач, вероятно, беспокоился о ней. Едва мама успела войти в квартиру, как зазвонил телефон и ей сообщили, что отец умер.

Представляя себе смерть отца, я часто вспоминаю мемуары Симоны де Бовуар «Очень легкая смерть» о смерти ее матери. Не только потому, что де Бовуар так тонко описывает колебания надежды и тревоги, когда умирает любимый человек. Не только потому, что она показывает, как глубоко сожаление и раскаяние проникают в жизнь оставленных, независимо от того, много или мало на то причин. Прежде всего я не могу не вспомнить о ее мемуарах потому, что де Бовуар скрупулезно описывает, какие неимоверные – физические и психические – усилия мы прикладываем, пытаясь бороться со смертью с помощью современной медицины.

В одной из центральных сцен сиделка заверяет Пышечку, сестру де Бовуар, что их мать умерла une mort très douce – очень легкой смертью. Тем не менее, мемуары не оставляют сомнений в том, насколько смерть тяжела. Де Бовуар ясно дает понять, что современная медицина может облегчить смерть, но не может избавить ее от жестокости[56]. Что бы мы ни делали, какими бы средствами ни пытались ее укротить, смерть – это всегда жестокость. Благоговейная жестокость природы.

Я прикуриваю сигарету, затягиваюсь. Дым наполняет легкие. На короткое время мысли делаются яснее, чувства – менее сильными, чем могли бы быть. Я курю ради этого краткого облегчения. Сигарета делает боль хоть как-то терпимой. При ближайшем рассмотрении разница едва ли заслуживает упоминания, но когда живешь с этой болью изо дня в день, даже самое малое обретает вес. Я курю, чтобы не рухнули декорации моей жизни, чтобы снизился уровень потрясения, которое повлекли за собой утраты последних лет. Не пора ли бросить? Не пора ли встретить боль во всей ее полноте, вдохнуть потери и потрясения жизни полной грудью без фильтра и посмотреть, что будет со всеми этими декорациями, если перестать искусственно их поддерживать? Возможно, они так и останутся стоять, как декорации этой раскинувшейся передо мной, захватывающей театральной сцены.

Не пора ли учиться жить вместе со своими призраками? Дельфин Орвийор говорила, что «с абсолютно рациональной точки зрения все мы живем с призраками. С призраками нашей личной, семейной или коллективной истории, с призраками нации, в которой нам было суждено родиться, и культуры, с призраками историй, которые нам рассказывают (или не рассказывают)»[57]. В ее размышлениях слышна мысль Жака Деррида, считавшего, что переживание утраты всегда означает встречу с ее призраками. Как он пишет в «Призраках Маркса», научиться жить можно, только если «научиться жить вместе с призраками» – в наших отношениях и повседневных разговорах, в переживаемых нами личностных изменениях. В конце концов, всю нашу жизнь формируют эти призраки, целые поколения призраков[58].

Деррида пытается разработать нечто вроде спектрологии марксистского наследия. По его мнению, призраки философии Карла Маркса и носящих его имя социальных проектов преследуют нас по сей день. Дух марксизма возвращается в наших представлениях о справедливости, в наших вопросах о хорошей, правильной жизни. Мы все остаемся «наследниками Маркса», хотим мы того или нет[59].

В принципе, спектрологию Деррида могут расширить и другие призраки, вошедшие в нашу жизнь в последние годы и десятилетия. Призрак демократии, которую подавляющее большинство из нас защищает как нечто само собой разумеющееся. Призрак прочного европейского мира. Призрак климата без экстремальных явлений. Призрак пригодной для жизни планеты, где животные и растения не вымирают и не исчезают с невообразимой скоростью.

Обязательство взять на себя наследие своих призраков Деррида считает этическим: об этом необходимо говорить, нельзя позволить разговору о них умолкнуть – только тогда мы сможем лицом к лицу встретиться с нашим горем, с нашими потерями. Я уверен, отцу понравились бы эта мысль. Мне она тоже нравится. Я все время сталкиваюсь с этими призраками, в том числе – с призраками Маркса. Каждый раз, думая об отце, я их вижу.

За сигаретой я размышляю, действительно ли готов встретиться с ними. В последующие месяцы я буду часто задаваться этим вопросом. Иногда мне будет казаться, что да, а иногда я буду противиться их присутствию всеми доступными мне средствами несобственной жизни. Даже описанная Лиром радикальная надежда в лучшем случае лишь забрезжит. Но мне все чаще будет удаваться смирение с метаморфозой, которую вызывает время потерь. Я стану принимать, что не знаю, каким будет ее результат. И снова начну чувствовать в себе осторожную уверенность, сперва изредка и нерешительно, потом все чаще и естественнее. Это будет уже другая уверенность, менее обнадеживающая, более приспособленная и информированная, более реалистичная, чем раньше. Это будет уверенность заниженных ожиданий. Я начну проживать с ней свои дни и однажды привыкну к этому чувству. Когда мне будет плохо, я смогу надевать его на себя, как особенно приятную и теплую одежду. Я буду чувствовать свою скорбь – по отцу и по миру, – но она не будет так сильно меня потрясать. Мне будет грустно, но я перестану грустить постоянно. Я буду тревожиться, но страх перед будущим прекратит меня парализовывать. Я буду регулярно напоминать себе, что, несмотря ни на что, будущее еще не написано, оно – в будущем.

Делаю последнюю затяжку, наслаждаясь видом с террасы и действием никотина – он вызывает