Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

Среди вещей у меня в сумке – почти дочитанная «Набережная неисцелимых», венецианская книга Иосифа Бродского, которую Люси дала мне два дня назад. Бежав из Советского Союза, поэт обрел дом в Соединенных Штатах. Но зимой он обычно возвращался в Европу – провести несколько недель в Венеции, несмотря на сырой холод и риск наводнений, на плохое отопление в квартирах и отелях, на сопутствующее всему этому одиночество. Прогуливаясь по туманным переулкам, я понимаю его как никогда.

Тонкая книжка местами неприятна, а местами очень трогательна. Неприятна потому, что без стеснения демонстрирует категорический сексизм восьмидесятых и надменность самопровозглашенной – и само собой, мужской – культурной элиты. В реальность некоторых строк почти невозможно поверить. Но затем находишь одни из самых точных и прекрасных описаний Венеции, какие только существуют – наряду с поразительной самоуверенностью Бродский не перестает обнажать свою грусть, ранимость, пережитые травмы и беспрестанные сомнения. Это гимн, воспевающий город: во время чтения понимаешь, как мало было других мест, где Бродский чувствовал себя как дома. Это записки человека, выброшенного на берег после крушения. Блуждая по тускло освещенному лабиринту Венеции, Бродский словно освобождается от бесконечного блуждания по лабиринту собственной жизни.

Когда я иду по переулкам, перехожу мосты, выбираю направление, которое кажется мне правильным, и лишь два-три поворота спустя пересматриваю маршрут, мне тоже начинает казаться, будто я блуждаю по атмосферному лабиринту. Туман расфокусирует взгляд, размывает детали. Здесь часто возникает ощущение, будто место не настоящее: повсюду вода и нет ничего, что обычно присуще, как мы знаем, городам: улицы, транспорт, тротуары. «Знаменитая nebbia», как называет Бродский венецианский туман, лишь укрепляет это чувство: она превращает город «в нечто более безвременное», стирая «все имеющее форму: здания, людей, колоннады, мосты, статуи»[18].

Туман словно предвосхищает умирание, уже заложенное в архитектуре Венеции. Даже здания, отреставрированные совсем недавно, выглядят так, будто их оставили разрушаться. При этом все так необъяснимо и обезоруживающе красиво, что трудно подобрать другое слово.

Удивительным образом туман размывает границы между мной и городом. Он усугубляет невозможность ориентироваться, от которой здесь и так не спастись. Уже во время первых поездок сюда – еще когда мимо Джардини регулярно проплывали круизные лайнеры размером с небоскреб[19], – я констатировал полную утрату ориентации. Меня сбивали с толку каждый мост и переулок, каждое ответвление, без моего ведома уводившее меня с нужного пути. Под конец очередного пребывания мне всегда начинало казаться, что теперь я ориентируюсь в городе лучше, но в следующий раз мне заново предстояло осваивать маршруты через проулки, мостики и каналы. Даже сейчас мне не составит труда заблудиться по-новому. Можно, конечно, прибегнуть к оснащенному навигатором телефону, но с ним быстро понимаешь, что улицы настолько запутаны и развилки сменяют друг друга так быстро, что не будет ни малейшего шанса оторваться от экрана и лицезреть сам город. В один прекрасный момент я решил оставить телефон в сумке и обращаться к нему лишь в самых безвыходных ситуациях.

Возможно, суть Венеции именно в том, чтобы перестать все контролировать и позволить себе затеряться. Ее архитектуре неведома логика. Можно найти дорогу, только если примерно знаешь направление и держишь в уме несколько заметных ориентиров. Возможно, со временем их число возрастет и внутренняя карта начнет заполняться, но это займет больше времени, чем в большинстве других мест. Однако сегодня меня преследует чувство, что я блуждаю, исчезаю, растворяюсь. Может, именно это мне и нужно. Может, мне так комфортно в этом городе потому, что он – как идеальная эхо-камера – удачно отражает мое чувство потерянности, придавая ему особенно прекрасную форму.

Передо мной, наконец, вырастает церковь Сан-Тома. Пересекаю маленький канал Ка-Фоскари, сворачиваю на Кампо Сан Барнаба, следую по улочкам и мостикам сестиере Дорсодуро – мне нравится, что район здесь зовется sestiere, то есть не кварталом, четвертью, а шестой частью, – пока не добираюсь до маленькой кондитерской, где привык завтракать последние дни. На очень плохом итальянском заказываю двойной эспрессо и два фриттелле. Продавщица смеется: вчера и позавчера я брал то же самое. Кофе, который она быстро и уверенно готовит в большой шипящей машине, получается особенно насыщенным, а фрителле – эти маленькие пончики бывают здесь только между Новым годом и Карнавалом, – настолько хороши, что сразу хочется взять еще. Если подносить их ко рту без особой осторожности, сквозь тончайшее тесто просочится крем, ванильный или фисташковый. Смакуя фриттелле, я задаюсь вопросом, сколько лет нужно практиковаться, чтобы довести до такого уровня совершенства десерт, который, по сути, представляет собой простую выпечку. Расправившись с пончиками, ставлю пустую тарелку и чашку на прилавок и говорю: a domani! – до завтра. Сквозь смех продавщица желает мне хорошего дня.

Через несколько шагов я уже вижу большой Мост Академии: он пересекает Гранд-канал, соединяя районы Дорсодуро и Сан-Марко. Трудно представить, что этот город – с чудесными кафе и радушными людьми – однажды исчезнет, что из-за тектонических разломов и повышения уровня моря он будет погребен под толщей воды. Что-то раздражает меня в этом уже традиционном упоении бренностью Венеции, даже не могу подобрать нужного слова. Несмотря ни на что, люди здесь доводят до совершенства выпечку маленьких зимних пончиков. Каждый день открывают дверь уютной кондитерской, готовят эспрессо и капучино и продают пастичини за очень небольшие деньги. Что не дает им впасть в летаргию или пустой гедонизм? Я хочу чему-то у них научиться, но пока не могу сформулировать, чему именно.

Возможно, мое недовольство связано и с вездесущими толками об апокалипсисе в последние годы. Не могу не вспомнить о прочитанной пару недель назад книге Евы Хорн «Будущее как катастрофа». Культуролог анализирует романы, нон-фикшн, популярные постапокалиптические фильмы и компьютерные игры, предсказывающие конец нашей планеты или, по крайней мере, привычной нам жизни. Подобные сценарии конца света отражают ощущение будущего, которое с каждым годом становится будто все более осязаемым. Но что они говорят на самом деле? По мнению Хорн, само продолжение нашей жизни постепенно приближает нас «к катастрофическому слому». Этим сценариям характерна «странная амбивалентность»: они одновременно и «греза», и «кошмар». Имея дело с «невысказанными конфликтами», они удовлетворяют «потаенные желания» и «размытые страхи»[20].

Хорн полагает, что апокалиптические и постапокалиптические фантазии иллюстрируют то, что мы считаем возможным, но не способны постичь. Как правило, они исходят из представлений человечества о себе после гибели, а также из того, что воображаемое нами знание будущего не поможет сформировать это будущее иначе. Хорн наглядно описывает это понятием «слепой рефлексивности», имея в виду провоцируемую фантазиями готовность