Метаморфозы традиционного сознания - Светлана Владимировна Лурье

Это был болезненный и растянутый на годы процесс и первоначально коммуникативный диссонанс между различными группами был столь высок, что должен был сложиться определенный "политес" взаимных отношений, как бы специфический коммуникативный "код", иначе этот диссонанс грозил перерасти в серьезный внутренний конфликт. Следы "политеса" тех лет так и осели в культурной традиции Еревана. Но если изначально это был механизм, облегчающий адаптацию мигрантов, то к 1970-м годам, когда процесс формирования городской общности закончился и структура как бы закрылась (с этого периода новые мигранты уже с трудом могли адаптироваться в Ереване), "код", на котором ранее шло взаимодействие различных внутриэтнических групп, стал представлять собою особый ереванский стиль общения, который теперь уже, напротив, осложнял для новоселов вхождение в Ереванскую социокультурную систему и, делал ереванскую среду еще более плотной.

В свою очередь столь плотная культурно-психологическая среда Еревана и создала возможность формирования моноэтнического города. Мигранты-иноплеменники не приживались здесь. Чужие неуютно чувствуют себя в среде, в которой идет бурный внутриэтнический процесс. Новый традиционный социум, как молодой организм, отторгает инородные тела. Ему надо на какое-то время остаться наедине с самим собой, вариться внутри себя, кристаллизоваться, утвердить свои структуры, свои стереотипы.

Армяне, за многие века привыкшие жить по чужим столицам, создавали свою собственную.

В сознании ереванцев Ереван и нынешняя Армения тождественны. Как будто есть Ереван и прилегающая к нему сельская местность. Не Ереван как столица принадлежит стране, а страна прилагается к Еревану.

Это не вполне так. В Армении есть еще несколько заметных городов и есть антипод Еревана — Гюмри (Ленинакан) — функционально армянский Новгород. Он гордится своей древностью и имеет даже некоторые столичные черты, сохранившиеся даже сейчас, после землетрясения, — скверики, решетки, площади, напоминающие старую Москву, плюс целый район старинной застройки, почти не пострадавший во время бедствия. Гюмри не признал главенство Еревана, как Новгород долго не признавал главенства Москвы. Ереван для гюмринцев — самозванец. Они склонны смотреть на него как на собственный пригород.

Однако самоощущение Еревана не так уж в корне неверно. Территория нынешней Армянской республики не воспринимается как вся Армения. Это еe небольшая часть, и Ереван ее средоточие. Но вся Армения как в зеркале отразилась в Ереване. В ереванских названиях господствует слово "нор" — новый: Нор-Себастия, Нор-Зайтун, Нор-Бутания, Норагюх и так далее. Районы Еревана носят названия земель, когда-то населенных армянами.

Создан город, ставший воплощением мифа, и теперь он живет уже самостоятельной жизнью, он диктует свои порядки армянскому народу (чему все вынуждены подчиняться, хотя не всем это нравится).

Теория функционального внутриэтнического конфликта (комментарий к семи предыдущим очеркам)

Те иллюстративные очерки, с которыми мы познакомили читателей, были написаны в разное время, и каждый из них отражает какой-то срез в жизни народа, в большинстве случаев — срез драматический. Систематическому описанию этнопсихологических характеристик того или иного народа мы предпочли развертывание одного-двух сюжетов из его истории. Нам важно было показать этнос в действии, поскольку нас интересует не перечень его культурных черт (о тупиковости этого направления мы уже говорили), а способ активности этноса в мире. Однако неизбежная фрагментарность нашего иллюстративного материала требует послесловия — интерпретации под углом зрения тех тезисов, которые мы изложили в начале книги.

Эти тезисы складывались в течение нескольких лет в результате осмысления различного исторического и этнографического материала. Они много раз дополнялись, изменялись, уточнялись, пока не легли в форму, которую мы и представили на суд читателей. Но каждый конкретный очерк писался вовсе не в целях дальнейшей разработки теории, а из стремления обнаружить причины и взаимосвязи определенных событий, найти объяснения явлениям, которые по всей логике вещей не должны были бы существовать, но существуют, или процессам, которые должны были начаться в известных обстоятельствах, но не начались. Каждый очерк в этом смысле — самоцель. Рефлексия по его поводу была действием параллельным и вторичным — фактам действительности нужно было искать объяснение. Наша этнопсихологическая теория рождалась как объяснительная схема. Если новый эмпирический материал оказывался необъяснимым с ее помощью, то схема корректировалась.

Сейчас мы попытаемся сделать обратную работу: наложить теоретический материал на эмпирический. (Именно для этого мы столь жестко разграничили в нашем изложении одно от другого, тезисы оставили без примеров, а из очерков изъяли почти все теоретические отступления). Это позволит лучше видеть те белые пятна, которые предложенной нами концепцией не снимаются.

Совершенно очевидно, что наши очерки не дают достаточного материала для целостного описания этнических констант того или иного народа, во всяком случае, для того, чтобы выделить их полный набор и сказать себе: вот содержание "центральной зоны" данной этнической культуры. Максимум, мы можем выделить и описать какие-то фрагменты — некоторые устойчивые представления о характере и условиях действия, присущих тому или иному народу. Тем не менее, и этот результат представляется уже существенным, хотя бы потому, что он дает мне как автору этой книги, возможность на примерах проиллюстрировать читателям изложенные в начале книги теоретические положения, а как исследователю — ухватить кончик ниточки, с тем чтобы, раскручивая дальше клубок психологической драмы, переживаемой тем или иным народом, дорисовать наметившуюся картину. Изучение каждого события из жизни народа дает нам хоть каплю новой информации о характере его этнических констант. Весь изученный нами материал показывает, что неизменными в сознании народа остаются те именно характеристики, которые имеют отношение к представлениям человека о его действиях в мире. А полнота в таком описании вряд ли возможна.

Обратимся к нашим примерам и попытаемся резюмировать ту информацию, которую мы получили на основе нашего анализа этнографического и исторического материала. Так, мы пришли к заключению, что для финна "образ себя" — это образ одиночки, его действие в мире основано на приписывании себе сверхъестественных черт, сверхчеловеческого могущества. Правда, наш материал не дает возможности определить, на каком уровне происходило взаимодействие этих одиночек, обладающих сверхъестественными силами, между собой. Более того, весь доступный нам материал (относящийся к ХIХ веку) демонстрирует, что каждый отдельный человек по отношению ко всем другим людям прибегал к тому же упорядочивающему способу действия, что и по отношению к объектам природы (или космоса в целом). Человек занимал свою определенную ячейку в качестве члена семьи, друга, знакомого, постороннего, хозяина, работника, нищего, врага и т. д., и эти позиции были довольно строго фиксированы. Мы не видим выраженных проявлений коллективного начала. Финны в одиночку выполняли даже те работы, которые почти все другие народы выполняли сообща, например, освоение новых земель. Коллективно же делалось только то, что иначе делать немыслимо,