Чужой берег - Игорь Алмазов

Не считайте это кражей. Он умрёт, и тетради сожгут, как жгут всё после стариков, а тут написано то, чего нет в книгах.

Я выбрала для корабля. Ежели я ошиблась и выбрала не то, напишите, и я перепишу ещё.

И вот о чём я вас попрошу.

Пишите мне не только про болезни. Про болезни пишите и отцу: он ждёт. А мне напишите ещё и про себя. Где были, что видели и что вам за это было.

Мне тут не с кем говорить.

М.'

Я сидел с этой запиской долго. Я собирался ответить ей вежливо и по делу. Написать из Рио про болезни, поблагодарить за выписки, справиться о здоровье её отца и на том кончить: я иду на два года, потом ещё на год, а она останется в Портсмуте.

Всё это было разумно — и всё это никуда не годилось. Человек, который переписал для меня восемь листов из чужих тетрадей, заслуживает не одной лишь вежливости.

«Мне тут не с кем говорить».

Я знал, что это значит, и знал не понаслышке. Ведь сам прожил так пятьдесят лет.

Я взял чистый лист и вывел вверху дату. Двадцать второе сентября тысяча восемьсот семнадцатого года. Ла-Манш, вечер. И стал писать.

Написал, что берег скрылся в седьмом часу и что я сдержал слово. Что выписки прочёл и что они дороже всего, что мне давали в этом веке, и объяснил, отчего. А после написал про то, о чём она просила.

Что нынче нас догонял английский бриг, что мы его обошли при неполных парусах и что вся палуба орала так, что боцман не мог их унять. Что мичман Литке при этом схватил меня за рукав и принялся объяснять про обводы, но слова не нашёл и сказал просто: «Хороша».

Что у нас с корабля сбежал человек, что его вычеркнут и что мне это не даёт покоя.

Письмо это уйдёт из Рио через полтора месяца и придёт к ней через три. Ну и пусть.

* * *

Постучали в переборку, когда я уже задувал свечу. Я открыл.

В дверях стоял Ермаков. Он стоял, держась одной рукой за косяк, и лицо у него было такое, с каким приходят объявлять, а не советоваться.

— Андрей Ильич.

— Заходи.

— Не, я тут. — Он мотнул головой. — Я на минуту. Я пришёл, как договаривались.

— Ответ пришёл?

— Дошёл. С почтой, третьего дня. Я вам всё расскажу. Всё, что не договорил и о чём солгал.

— Когда?

— Завтра. — Ермаков поглядел на меня. — Нынче не могу, у меня вахта в полночь. А завтра приду и расскажу.

— Хорошо.

Он постоял ещё секунду, кивнул и ушёл. Я закрыл дверь и сел на койку.

Имя его я знаю с июля. Знаю, чьё оно, и знаю, за сколько куплено, и два месяца живу с этим, как живут с чужой распиской в кармане.

А вот кто ответил на письмо в Ямбург, я не знаю.

Он сказал «о чём солгал». Стало быть, в той истории, которую он мне рассказал в августе и которой я поверил, есть место, где он меня обвёл. И место это он назовёт завтра.

И самое главное вот что. Мы вышли. Берег скрылся четыре часа назад, и до Рио сорок с лишним дней океана, и ссадить его теперь некуда.

Что бы он мне ни рассказал, деваться будет некуда обоим.

Завтра я узнаю, за что отвечаю и чем именно рискую.

И тогда посчитаю, стоило оно того или нет.

Глава 16

Он пришёл в третьем часу пополудни, отстояв вахту и отоспавшись. Я сидел над журналом, и, когда он вошёл, отложил перо и запер дверь.

— Садись.

Ермаков сел на сундук и уставился в сторону.

— Илья, — позвал его я.

— Сейчас, вашбродь. Я соберусь.

Он посидел так с полминуты.

— Илья.

— Мне дозволено рассказать вам, но не всё, — сказал он наконец. — Всё, окромя одного.

— Окромя чего?

— Имени. Имени человека, из-за которого я тут оказался.

— Кто дозволил?

— Он и дозволил.

— Кто «он»?

Ермаков поднял голову.

— Вашбродь, вот про это я и не могу. Всё расскажу, а кто он такой, не скажу. И вы уж на меня не серчайте, потому что тут не в упрямстве дело.

— А в чём?

— А в том, что покуда я имени не назвал, бумаги мои держатся.

Тут я насторожился.

— Объясняй с начала.

Он и стал объяснять, и объяснял долго, и я его не перебивал почти до самого конца. Началось всё три года назад.

— Мне двенадцать было, — сказал Ермаков. — Я в дворне жил, при барском доме. Мать умерла, когда мне пять, отца не помню вовсе. И вот однажды я увидел.

Говорил он ровно, потому что это была старая боль, а старую боль рассказывать легче.

— Что увидел?

— Про это я вам скажу после, — он поглядел на меня. — Сперва вы послушайте, что было дальше, а после я скажу, что.

— Хорошо. Что было дальше?

— А дальше меня выпороли. И пороли не так, как дворовых порют. Дворового секут за дело, десяток розог, и всё. А меня драли три раза за месяц, и драли по-настоящему.

Ермаков сказал это буднично. Я слушал.

Спину эту я видел при свече в августе, и мне до сих пор не по себе, когда я про неё вспоминаю. Рубцы там шли поперёк, слоями, старые перекрывались новыми. От трёх десятков розог такого не бывает. Так выходит, когда человека бьют долго и бьют не за провинность.

— Отчего драли?

— Чтоб я молчал, — сказал Ермаков. — Тот человек, который меня драл, думал, что я от страху забуду.

— И ты забыл?

— Нет. И вот тогда он испугался. Он меня драл, драл, а после сообразил, что я не забуду. И что я, как подрасту, могу и рассказать.

Ермаков поднял голову, и я в первый раз увидел на его лице что-то похожее на усмешку.

— И что он сделал?

— Убить меня хотел, — сказал юнга.

Сказал он это спокойно, и от этого спокойствия у меня похолодело внутри.

— Илья.

— Я не выдумываю, вашбродь. Я сам слышал, как он про это говорил. Не при мне, а за стенкой. Я в чулане сидел, а он в горнице.

— И отчего не убил?

Ермаков помолчал.

— Оттого, что побоялся, — сказал он. — Ежели дворовый мальчишка помрёт после