Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

более фундированных реалий. Границы распространения монет общерусской и «левобережной» систем могут соответствовать этнополитическим пограничьям X в., хотя многозначность нумизматических источников иногда приводит к прямо противоположным интерпретациям содержащихся внутри этих границ потестарно-политических систем.

Эпиграфические источники IX–X вв. находятся в теснейшей взаимосвязи с нумизматическими, так как основная часть буквенных, рисуночных и символически-геральдических знаков обнаружена и в последнее время исследуется (Е.А. Мельникова, А.В. Фомин, В.Е. Нахапетян, И.В. Дубов) в виде граффити на монетах. Основные результаты — это определение зон культурно-политического влияния в пределах Восточной Европы на ранних этапах ее политогенеза. Попытки достичь указанных целей, но опираясь не на граффити на монетах, а на весовые нормы, их названия и письменные источники, в недавнее время предпринимались А.В. Назаренко (1996–1997 гг.) и О.И. Прицаком (1998 г.).

Эмблематика, отчасти представленная в вышеописанном типе источников, приобретает самостоятельное значение в плане определения возможных истоков одной из этнопотеотарных единиц Восточной Европы IX в., а затем «верхнего уровня» складывающейся государственности — летописной «руси». Слабый момент здесь в том, что не всегда происхождение эмблемы или символического знака той или иной общности детерминировано происхождением последней, но может носить случайный и вторичный характер. Определенное значение для уточнения этнопотестарной структуры отдельных вождеств и племенных образований могут иметь их предполагаемые эмблемы — тотемы, отраженные в мелкой пластике.

Не только символические, но и реально-потестарные моменты (объяснение происхождения власти и обоснование права на власть в ранних формах государственности и на ранних линиях государствообразования) могут отражаться в этногенетических, генеалогических и топонимических легендах, в том числе заключенных в письменных источниках. Их изучение находится на стыке таких дисциплин, как фольклористика, этнонимика, топонимика, генеалогия, антропонимика. Их данные, в силу специфики источников и объектов исследований, представляются наиболее гипотетическими, но в то же время и одними из самых перспективных в силу малого использования подобного рода материалов на широком сравнительно-историческом фоне. Здесь следует отметить попытки уточнения гносеологических корней некоторых русских генеалогических легенд у В.Я. Петрухина и А.П. Толочко. Среди фундаментальных исследований по антропонимике и этнонимике до сих пор первенствующее положение занимают работы Г.А. Хабургаева (Хабургаев, 1979) и Г.К. Валеева (Валеев, 1982а), с существенными дополнениями лишь по северянам.

Однако в области методики исследования мифов для реконструкции породивших их потестарно-политических реалий существенными представляются некоторые современные этнологические исследования, сделанные не на древнерусском материале. Интересны также принцип и методика установления степени контаминации между некоторыми типами обрядовых действий, свойств личности и ее «ценности», атрибутов того и другого с конкретными «моделями власти» и ее символами. В последних работах явственно прослеживается последовательное применение сравнительно-этнографического и сравнительно-исторического методов, что позволяет разорвать «замкнутый круг» ограниченности источников и гиперкритического (наряду с полностью доверительным) к ним отношения.

В данном аспекте наиболее существенным является вопрос о степени корректности применения этих методов. Сравниваться должны организмы, явления и процессы синхростадиальные, что отнюдь не обязательно предполагает их хронологическую одновременность и даже близость. Типологическая же однородность не означает обязательных контактов между потестарно-политическими образованиями и даже их расположения в одних физико-географических зонах и географических регионах. Наоборот, «подчас общества, очень далеко отстоящие — и территориально, и этнически, и хронологически — друг от друга, обнаруживают поразительную близость общественно-политических институтов» (Пашуто, 1973. С. 16). С другой стороны, недопустимо типологическое сопоставление рядом расположенных, хронологически одновременных и даже достоверно контактировавших друг с другом организмов, если один из них относится к «первичным», а другой — к «вторичным» государственным образованиям. Существенными для «чистоты» сравнения являются не только стадия развития общества, этап государствообразования, но и фаза развития конкретного этапа — становление, расцвет (стабильность), кризис, упадок, переходный период.

А) Археологический комментарий к событиям середины X в. в «Росии»

Обширный комплекс письменных источников всесторонне, хотя иногда и противоречиво, освещает бурные внешне-и внутриполитические события на Руси и «вокруг» Руси. Пик этих событий приходится на первую половину и середину 40-х гг. X в., но их предпосылки описываются и ранее — со времен похода русов на Каспий (после 912 г., по ал-Масуди), отзвуки и последствия чего продлились до середины 80-х гг. X в. (окончательное присоединение радимичей и части вятичей произошло в первой половине 80-х гг., по ПВЛ).

Анализ этих событий (прежде всего их «пика») вращается вокруг двух главных письменных источников — рассказа ПВЛ и так называемого «Кембриджского письма» (или, как мы ранее его называли, «Документа Шехтера»). Именно соотношение их данных, при дополнительном привлечении нескольких письменных источников, определяет содержание той или иной концепции по отношению к указанным событиям.

Соблазн по-своему трактовать эти интересные и противоречивые события, делая упор на тот или иной источник, создал вокруг них обширную историографию, чему в свое время отдали дань и мы. Обзор предшествующей историографии делался несколько раз (Половой, 1961. С. 85–104; Петрухин, 2000; Семенов, 2005), иногда с попыткой дать свою типологию концепцией (Горский, 1999; Майко, 2012–2013), что избавляет нас от подобной обязанности, хотя автор и имел свою точку зрения на диахронную классификацию процесса изучения этих событий и формирование современного уровня научного комплексного подхода в складывании концепций.

Автор, с учетом своей научной специализации, приложил руку к двум аспектам процесса исследования событий, источников и персонажей. Это сравнительный контент-анализ именника преамбул договоров руси с греками, проделанный при подготовке докторской диссертации в 1997 г. (защищена в 2000 г.). В результате была проанализирована возможность отождествления князя Улеба из договора 944 г. с Х-л-гу «Документа Шехтера» и главой похода 943 г. на Бердаа (Шинаков, 2002а. С. 167–168, 187; 2003в; 2009а. С. 188, 189). Мы уже говорили об этом выше, как и о нашем сравнительно-корелляционном анализе образа Вещего Олега с возможными его реальными и литературно-эпическими прототипами. В результате, напомним, было определено практически полное отсутствие корелляционной связи (коэффициент сопряженности — чуть более 0,1) между двумя этими образами (Шинаков, 2009а), чем «математически» подтверждены взгляды многих авторов, которые эту связь отрицали.

Что касается второго аспекта — археолого-нумизматических соответствий событиям 940-х гг., то пальма первенства здесь принадлежит черниговским исследователям (Т.Г. Новик, Ю.Ю. Шевченко, А.Н. Уманец), по данным археологии обосновавшим возможность правления в Чернигове особой русской династии, представитель которой и мог возглавить походы как на Хазарию, так и на Бердаа (Уманец, Шевченко, 1995. С. 66). Кстати, в осторожной форме и эмпирически они отождествили его с отцом Улеба по договору 944 г. (Там же). Автор, его коллеги и ученики затронули вопрос об археолого-нумизматической «рефлексии» на кризис 40-х гг. еще на рубеже 80–90-х гг. XX в. (Шинаков, Григорьев, 1990; Зайцев, 1991; 1992; Шинаков, Зайцев, 1993). В дальнейшем высказанные там положения, особенно в нумизматической сфере, находили все новые и новые подтверждения, что заставило тех же исследователей вновь вернуться к той же проблематике, но уже на основе не