Новая география инноваций. Глобальная борьба за прорывные технологии - Мехран Гул

восстановилась после войны и разделения за одно поколение, потому что послевоенное поколение было готово засучить рукава и взяться за работу. Но следующее поколение, как говорят, расслабилось и обленилось.

«Почему мы отстаем? Потому что у нас все в порядке, – говорит Рафаэль Лагуна. – Богатая страна, правда? Зумеры – совсем не то, что дети 80 лет назад, когда Германия лежала в руинах. Я рос с установкой: создавай пользу для общества, работай, вставай в шесть утра и делай свое дело. А они говорят: у меня одна жизнь. Поработаю 24 часа – хватит денег на неделю, остальное время буду делать то, что действительно люблю. Конечно, с таким настроем прорывные отрасли не создашь».

Какими бы ни были действительные причины относительного ослабления позиций Германии в создании и коммерциализации новых технологий, итог таков: страна видит себя как мощную промышленную державу, которая каким-то образом утратила ориентиры в цифровую эпоху. 100 лет назад, когда США создали Ford, General Motors и General Electric, Германия ответила BMW, Benz и BASF. Но пока США десятилетие за десятилетием производили Apple, Google и OpenAI, Германия изо всех сил пыталась поспевать. И теперь она хочет это изменить.

3

Институциональным инструментом для реализации этих изменений является Федеральное агентство прорывных инноваций SPRIND, созданное немецким правительством в Лейпциге в 2019 году. Агентство получило четкий мандат на продвижение и финансирование прорывных инноваций или, иными словами, на запуск второй эпохи грюндерства. Рафаэль Лагуна, директор-основатель агентства, говорит, что оно создано по образцу DARPA, пересмотренному и обновленному для XXI века и без военной составляющей.

Основная роль агентства – заполнить пробел в финансировании между исследованиями и коммерциализацией новых технологий, который Лагуна называет «долиной смерти». «Думаю, мы неплохо занимаемся наукой, – говорит он. – Фундаментальные исследования? С ними все отлично. Но с внедрением в промышленность дела обстоят плохо». Немецкая наука действительно в хорошем состоянии. Страна занимает третье место после США и Великобритании по числу нобелевских лауреатов в науках. В пересчете на душу населения она опережает даже США.

У Лагуны солидный бюджет в миллиард евро. Он как благожелательный венчурный капиталист, которому не нужно брать долю в компаниях и проектах, куда он инвестирует. «Нам не нужен возврат на инвестиции, – говорит он. – Но нужно создавать отдачу для людей и индустрии, которые будут работать в нашей стране, – это на несколько уровней выше». Агентства типа DARPA теперь повсюду: у Швеции есть Vinnova, у НАТО – DIANA, у Японии – Moonshot R&D. Но SPRIND отличается тем, что его географический охват не ограничен Германией или Европой. Он охватывает весь мир. «У кого лучшая идея, того и поддержим», – говорит Лагуна.

ДНК-оригами – одна из технологий, получивших финансирование SPRIND. ДНК, основной строительный блок жизни, можно складывать подобно миниатюрной бумаге, создавая двух- или трехмерные наноструктуры. Более двух десятилетий ее используют для создания нанометрового искусства, скульптур, иллюстраций и типографики в тысячу раз тоньше человеческого волоса. Теперь этот подход к наноинженерии переходит к практическим применениям. ДНК-оригами используется для создания сложных структур – каркасов, машин и роботов в атомном масштабе. SPRIND профинансировал две мюнхенские биотехнологические компании, внедряющие эту технику: Capsitec создает молекулярные «клетки» или «ловушки», которые могут захватывать вирусы и нейтрализовать их, а Plectonic разрабатывает нанороботов LOGIbodies, доставляющих лекарства вроде противораковых препаратов точно к нужным клеткам. «Базовая технология – это платформенная технология, которая откроет множество других применений», – говорит Лагуна.

Немецкая биотехнологическая индустрия переживает звездный час. Во многом это благодаря Bio-NTech – компании, разработавшей вакцину Pfizer, первую вакцину против коронавируса. Технология мРНК (матричная РНК), на которой основана вакцина от COVID, представляет новаторский подход к разработке лекарств: она инструктирует клетки производить специфические белки в терапевтических или профилактических целях. Вакцины – лишь одно из применений. мРНК можно использовать для создания препаратов против различных заболеваний – от рака до редактирования генов.

BioNTech основана командой ученых-супругов, оба иммигранты из Турции. Сейчас компания стоит более 20 млрд долларов – самая дорогая немецкая компания XXI века. Успех компании сделал всех трех основателей миллиардерами и преобразил Майнц, где она базируется[267].

Майнц, небольшой город с населением около 200 000 жителей в западной земле Рейнланд-Пфальц, последний раз находился в центре внимания 600 лет назад. Именно здесь Иоганн Гутенберг изобрел печатный станок в 1440 году. С тех пор город погрузился в безвестность и последние 30 лет был обременен долгами свыше миллиарда евро. BioNTech, заплатившая 3,2 млрд евро налогов только в 2021 году, в одночасье изменила финансовое положение города. Теперь у Майнца профицит бюджета в миллиард евро. Экономический эффект BioNTech ощутим далеко за пределами родного города – на уровне национальной экономики[268]. В 2021 году одна эта компания обеспечила почти пятую часть роста всего немецкого ВВП – эффект, который экономисты называют практически беспрецедентным.

И это справедливо. Успех BioNTech во многом обеспечило немецкое правительство. Компания получила свыше полумиллиарда долларов господдержки с момента основания в 2008 году. Ее главный конкурент – американская Moderna, создавшая вторую популярную мРНК-вакцину, – тоже получила средства от государства на миллиарды долларов. Именно ранний грант DARPA в 25 млн долларов направил Moderna на путь создания собственной мРНК-платформы. «США отставали, и только благодаря DARPA появилась Moderna, – говорит Лагуна. – Иначе ее бы не было, и монополия досталась бы BioNTech и CureVac». Для Лагуны эти примеры подтверждают главный тезис SPRIND: иногда достаточно государству немного подтолкнуть процесс. «Германия улучшается, это видно по цифрам, – отмечает он. – Если вложить достаточно денег, что-то обязательно выстрелит».

4

США – крупнейшая экономика мира. Германия – третья по величине. Но американские компании работают в совершенно ином масштабе по сравнению с немецкими. Из 100 крупнейших мировых корпораций 59 – американские. Только 3 – немецкие. Это иногда воспринимается как свидетельство меньшей конкурентоспособности немецкого бизнеса. Но различие лучше объясняется тем, как по-разному организована крупномасштабная экономическая деятельность в этих двух странах.

В американской экономике доминируют крупные публичные корпорации типа Amazon и Walmart. Концентрация экономической власти в этих компаниях поражает[269]. 1 % крупнейших американских корпораций владеет 97 % всех бизнес-активов. 0,1 % владеет 88 % всех бизнес-активов. Эти крупные компании обеспечивают две трети всего американского экспорта.

В Германии дело обстоит иначе. Там тоже есть крупные богатые корпорации вроде BMW и Siemens. Но это скорее исключение, чем правило, в том, как организован крупный бизнес. Основу немецкой экономики составляют свыше 3 млн малых и средних компаний – миттельштанд. В этих частных семейных фирмах обычно работает менее 500 человек. Поодиночке они могут не производить впечатления, но вместе – грозная сила.

Компании миттельштанда производят половину всего немецкого ВВП, нанимают более половины рабочей силы и обеспечивают две трети экспорта. Именно благодаря этим компаниям Германия построила репутацию глобальной экспортной державы. Германия – третий крупнейший экспортер в мире после США и Китая. Результат впечатляющий, но он не отражает полной картины достижений страны. По численности населения Германия сильно уступает конкурентам: США больше в 4 раза, Китай – в 20 раз. В пересчете на душу населения Германия экспортирует в 4 раза