Рубль, которого не было - Алексей Волынец

с изображением купола Исаакиевского собора), дополненные гербом Временного правительства. Купюры печатались с датой 1918 год. Однако эти деньги попали в Россию уже после свержения правительства Керенского большевиками Ленина. В самом конце 1919 года Госдепартамент США согласился передать часть отпечатанных русских купюр на сумму 3 миллиарда 900 миллионов рублей правительству адмирала Колчака. Но и Колчак, в свою очередь, не успел воспользоваться этими купюрами, так как весной 1920 года был разгромлен Красной армией.

Глава 28. «Хлеб?» Повод для революции февраля 1917-го

Причины любой революции – тема неисчерпаемая. Даже если их сознательно сузить только к экономике, фактов и интерпретаций хватит на десятки, а то и сотни толстых книг. Поэтому, не пытаясь объять необъятное, вместо причин рассмотрим повод – тот, казалось бы, мелкий камешек, ровно век назад сдвинувший всю лавину русской революции.

«Хлеб?.. Такие ли перебои в хлебе ещё узнает вся Россия и тот же Петроград – и стерпят?» Этот риторический вопрос когда-то задал А. Солженицын, пытаясь разобраться, отчего же в феврале 1917-го Россия «не стерпела». Сегодня у нас с лёгкой руки автора «Архипелага ГУЛАГ» преобладает скептическое отношение к тем «хлебным бунтам», которые и привели столицу империи к революции.

Попробуем и мы разобраться, были ли эти события роковой случайностью или чем-то большим. Вдруг в поводе для революции, как в капле океан, отразятся и главные её причины?

«Ждите глада»

Первая мировая война по праву считается и первой промышленной войной, первой «войной моторов», авиации, химии и тому подобного. Но для Российской империи та многомилионная бойня была прежде всего войной крестьян: из более чем 15 миллионов мобилизованных в русскую армию к 1917 году почти 92 % были призваны из деревни.

При этом сельское хозяйство России начала прошлого века полностью базировалось на ручном труде. Накануне Первой мировой войны во всей огромной стране насчитывалось не более 500 машин, способных таскать плуг на пахоте. Остальные 13 миллионов плугов – это лошади и рабочие руки крестьянина.

Вот эти рабочие руки в первую очередь и забрала война – с поля на фронт, в окопы. Особенно остро это сказалось в европейской части России, где из 17 миллионов взрослого мужского населения, проживавшего тогда в сёлах, к 1917 году призвали в армию более 11 миллионов – почти 60 %. Учитывая, что в первую очередь под мобилизацию попадали наиболее молодые и трудоспособные, реальная потеря рабочих сил в деревне была ещё выше.

Первая «война моторов» для Российской империи обернулась и массовой мобилизацией лошадей, главного «механизма» в сельском хозяйстве тех лет. Их к 1917 году армия забрала почти три миллиона – десятую часть всего поголовья, имевшегося перед войной в России, считая нетрудоспособных жеребят и табуны в далёких степях Азии. То есть в европейской части страны, на которую пришлась основная тяжесть конской мобилизации, потери в лошадиных силах были ещё больше. Уже в 1916 году Дмитрий Шуваев – предпоследний военный министр царской России – сожалел, что в центральных губерниях трудно найти «лошадей высших сортов» для артиллерии и кавалерии.

При этом война и мобилизация промышленности для армейских нужд резко сократили производство любого сельскохозяйственного инвентаря. В 1916 году его выпустили на две трети меньше, чем в последний мирный год.

Потеря рабочих рук и лошадиных сил тут же сказалась на результатах сельского хозяйства. Уже на второй год войны в хлебопроизводящих губерниях европейской части России площадь засеянных полей сократилась на 21 %. Ещё более резкое сокращение произошло в крупных помещичьих хозяйствах, до войны производивших основную массу товарного хлеба: массовая мобилизация и резкий рост цен на рабочие руки крестьян заставил их в 1915 году сократить посевы в два раза.

На самом деле эта сухая статистика, будучи собранной воедино, пугает не меньше, чем все фронтовые ужасы Первой мировой войны.

Невольно вспоминаются строки Анны Ахматовой, написанные в июле 1914 года:

Сроки страшные близятся. Скоро

Станет тесно от свежих могил.

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил.

«Полный хаос решений, мнений и предположений…»

Удивительно, но поэтесса едва ли не единственная, кто в ура-патриотическом угаре лета 1914 года предсказывала «глад». Даже самые думающие люди России, вступая в Первую мировую войну, могли сомневаться в возможностях русской промышленности, но в способности крестьянской страны прокормить себя не сомневался практически никто.

Профессор академии Генерального штаба и царский генерал Николай Головин позднее вспоминал: «Перед войной у нас прочно привилось мнение, что в мирное время незачем составлять какие-то планы и соображения о том, как продовольствовать армию и страну во время войны; естественные богатства России считались столь большими, что все пребывали в спокойной уверенности, что получать всё нужное не представит никаких трудностей».

Глубокомысленные теоретики считали, что в ходе войны, из-за прекращения экспорта продовольствия, Россию ждёт падение цен на продукты питания, и это не только обеспечит всеобщую сытость, но и укрепит рубль. Увы, всё оказалось куда сложнее…

Война сократила российский хлебный экспорт почти на 92 %. Но низкие продовольственные цены отмечались лишь в первые три месяца войны. А уже к первой военной весне сказалась массовая мобилизация рабочих рук из деревни, и цены на продукты в среднем по стране выросли почти в полтора раза.

Саратовская губерния до войны была одним из ведущих центров сельскохозяйственного производства, продавая хлеб на внутреннем и внешнем рынке. Спустя год после начала войны цены на хлеб здесь выросли на 40 %, на муку – на 30 %, на сахар и мясо – на 25 %, на картофель – на 60 %. При этом именно Саратовская биржа определяла рыночные цены на хлеб по всей России.

Однако первые полтора года мировой войны царское правительство по сути игнорировало «хлебный вопрос»! Как позднее вспоминал крупный помещик Александр Наумов, назначенный в ноябре 1915 года на должность министра земледелия Российской империи, к тому моменту «в области продовольственного снабжения страны был полный хаос решений, мнений и предположений».

Символично, что в детстве министр Наумов, будучи гимназистом, шесть лет просидел за одной партой с Владимиром Ульяновым, которого он не раз вспоминал после революции.

«Иллюзия голода»

Союзники России по той войне решение продовольственной проблемы переложили на свои колонии: в одной только Британской Индии населения было