Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

Седьмое. Чисто археологическими (монеты и клады используются только для датировки, а последние, но не всегда, еще и как свидетельство гибели их владельцев) являются материальные следы военных действий, прежде всего, взятия и разгрома городищ. Они фиксируются для двух периодов и регионально разделены: в середине X в. — земля древлян, в 70-х и 80-х гг. (может быть, и середина 60-х гг. — Супруты — по старой нашей версии и А.В. Григорьева) — земли северян и южных вятичей. По новой версии, самый первый, «превентивный» удар был нанесен по ключевому пункту на Окско-Донском пути — Супругам — еще в 10-х гг. X в. в начале одного из «восточных» походов, что, однако, хода событий не изменило. Отпали от «Росии» древляне, и карательная акция против них превратилась в настоящую войну с правильной осадой городов, что отразилось (как и в Супругах) на материалах археологии. Наиболее четко все признаки разгрома и пожара, после которого не были собраны даже серебряные украшения, фиксируются в столице — прекрасно укрепленном, находящемся на скале Искоростене (Шрамм, 1999. С. 257–258). Как считают некоторые исследователи, в состав его гарнизона входили даже «свои» варяги-скандинавы, служившие князю Малу (Там же. С. 258–259). Впрочем, и на другом погибшем городище — Супругах, наряду со славянскими, финно-угорскими, салтовскими и хазарскими древностями, встречены и «местные» скандинавские — железная гривна на шее скелета (Григорьев, 20056. С. 81, 96). Кстати, эти факты очень важны для характеристики этнокультурной специфики переходного периода между этапом «вождеств» (или племенных объединений) к раннему государству. Кроме Искоростеня, жизнь в середине X в. навсегда или надолго прерывается и на других древлянских городищах — Малин, Хотомель. И наконец, четко фиксируются следы процесса преодоления последних последствий кризиса середины X в. — ликвидация независимости северян: это следы разрушений и пожаров на городищах Посемья, сопровождаемые «невостребованными» кладами 70–80-х гг. X в., даже поля битв (Любожичи под Трубчевском, Борки под Погаром) (Шинаков, 1995 а. С. 82–84), захоронения погибших в конце X в. воинов в Шестовицах, Гочево, Левенке, Кветуни и других некрополях Северянской земли и русско-северянского пограничья.

Б) «Дружинные лагеря» как база для объединения «племен»

Одним из типов славянских укрепленных поселений — «градов» могут являться так называемые «дружинные лагеря». Гносеологическими предшественниками данного термина в историографии могут считаться лагеря варягов-наемников (например, Шестовицы под Черниговом), которых «селили… за пределами городских стен» (Рыбаков, 1982). «Норман — низм» Б.А. Рыбакова по отношению к данного типа поселениям был значительно разбавлен комплексным подходом к определению их «более широкого значения… как в этническом, так и экономическом планах, хотя скандинавские дружинники и останавливались в этих пунктах» (Рыбаков, 1982. С. 315). В дальнейшем был определен специфически древнерусский характер подобных поселений, хотя и стадиально близких более ранним викам (например, Ладога) в «сети балтийских протогородов», но, в отличие от последних, контаминированных, прежде всего, с государствообразовательными, а не торгово-ремесленными процессами. Эти «торгово-ремесленные поселения при дружинных погостах», чье ремесло и торговля были во многом ориентированы на нужды великокняжеской дружины, «представляют собой уже отчетливую раннегородскую сеть», связанную со столичным Киевом (Петрухин, Пушкина, 1979).

Термин «дружинный лагерь» прозвучал в работах автора в связи со «станами или становищами» на «важных водных путях», в том числе на пути «полюдья» (Шинаков, 1986). Параллельно этот термин был применен и к Северной Руси (селище 2 около Сарского городища под Ростовом Великим), а чуть позднее — к Шестовицкому комплексу (Андрощук, 1995а). Однако ни в одной из указанных работ разработка самого понятия, его специальных археологических и топографических признаков не являлась главной задачей их авторов. В проблеме типо-терминологического определения понятия «дружинный лагерь» можно выделить несколько аспектов.

1. Источники снабжения постоянных контингентов войск, сконцентрированных в одном месте («лагере») в течение достаточно длительного времени

2. Функциональное оправдание появления «лагерей» особыми, а то и чрезвычайными обстоятельствами; выделение возможных зон таких явлений

3. Предполагаемый внутренний распорядок «лагерей», а также их возможные внешние (археологические) признаки

4. Соотношение «населения» «лагерей» с иными частями войска, связи его с потестарно-политическими органами

5. Наиболее вероятные «претенденты» на роль данного типа пунктов в Древней Руси

6. Место идентифицированных «дружинных лагерей» среди других аналогичных им типов военных поселений

7. Место «лагерей» в раннегородской сети на Руси

В данном разделе нашей книги невозможно рассмотреть в равной степени подробно все указанные аспекты, тем более что этому были посвящены соответствующие разделы диссертации и предыдущей монографии автора (Шинаков, 2002а). В них на основе синтеза данных археологии, письменных и топонимических источников, сравнительно-этнографических и сравнительно-исторических материалов была сделана попытка провести целевой типологический анализ как «идеальной модели» подобного «лагеря», так и реальных археолого-топографических претендентов на такую роль. Наиболее вероятными типологическими (в функционально-конструктивном плане) предшественниками (и, возможно, образцами для подражания) представлялись датские «лагеря викингов» или «королевские крепости» (Лебедев, 19856; Мельникова, 1987).

Наиболее надежным индикатором «дружинных лагерей» X в. могут считаться их некрополи. По хронологическому диапазону и часто по размерам они меньше, чем некрополи погостов (в состав которых, как в Гнёздово, они, впрочем, могли входить), пограничных крепостей (например, Гочево), опорных пунктов Руси у покоренных племенных «градов» (Кветунь). Женские захоронения могут присутствовать, в чем их отличие от датско-вендского образца такого лагеря — Йомсборга[88], но они составляют небольшой процент (например, до 30 % в Лепляво, см.: Шинаков, 1980а). Процент женского населения можно еще «уменьшить», если учесть, что много мужчин погибало в походах, о чем косвенно свидетельствуют и кенотафы. Степень внутренней дифференциации воинских захоронений скорее низкая, чем высокая. Здесь представлена «средняя» по степени вооруженности и рангу дружина, то есть не «лучшие мужи» и в то же время «отроки», а воины уровня «гридей» (с ними в 980 г. такие «лагеря», возможно, и вступили в фазу расцвета). Таким образом, для данных пунктов речь, вероятно, идет не о личных или данных князем дружинах бояр-воевод, типа Свенельда или Претича, а либо о части «большой дружины», временно сконцентрированной (и далее отчасти погибшей) на направлениях главных ударов против «племенных княжеств», либо о вольных отрядах, находившихся как целое (наподобие йомсвикингов) на службе у тех или иных князей. О такого типа составе гарнизонов «провинциальных погостов» пишет Н.Г. Недошивина (для Ярославского Поволжья): здесь присутствует младшая дружина — «отроки», «вооруженные (по данным захоронений) в основном стрелами, и, наряду с ними, богатые боярские захоронения с мечами» (Недошивина, 1991. С. 174).

Недаром и само слово «гридь» восходит к скандинавскому hird, а ближайшей аналогией русским лагерям являются все же датские. В этой связи автором была высказана мысль о датском в значительной степени происхождении варягов Владимира Святославича в 980 г. (Шинаков, 20046). Наиболее определенно такой «средний» уровень дружины выступает в предполагаемых лагерях Сновской тысячи — Сновске, Левенке, а