Россия и Европа 1462-1921. Книга II. Загадка николаевской России 1825-1855 - Александр Львович Янов

Статью об автономии Греции турки внесли в проект договора по собственной инициативе. Ясное дело, Дибич неожиданного подарка не отверг. Так Николай вдруг нечаянно оказался «освободителем Греции».

Еще один «восстановитель баланса»

Зачем сделали это турки, понятно. После Наваринского разгрома Ибрагим увел из Греции египетские войска и сохранить после этого власть над нею у султана надежды все равно не было. Единственное, что оставалось Порте, это вбить клин между союзниками. Тем более, что Европу ничего, кроме автономии Греции, в этом конфликте, собственно, не интересовало. Таким образом Порта и разоружала филэллинское движение, и привлекала на свою сторону всю европейскую дипломатию, посеяв тем самым семена грозного конфликта между Россией и Европой.

Но обнаружится это еще не скоро. В Петербурге таких нюансов даже и не заметили. Там беззаветно праздновали начало реализации первого сценария. Как заметил французский историк, «русский царь господствовал над Турцией с меньшими издержками и меньшим риском, чем если бы он овладел Константинополем... Он на деле стал властителем Востока».

На этом, пожалуй, можно было бы и закончить сагу о том, как Николай вопреки собственному желанию оказался освободителем Греции, когда бы В. В. Кожинов не предложил в книге, опубликованной в Москве почти одновременно с первым изданием монографии Линкольна, совсем иную версию событий. Прежде всего заметил он, что «как хорошо известно, Россия, исходя из многовековых связей с православной Грецией, сыграла громадную роль в её национальном освобождении». Уже на следующей странице читатель узнает, что Россия «гораздо больше, чем кто-либо, сделала для освобождения Греции».

Разумеется, ни о европейском филэллинском движении, ни о сотнях добровольцев, включая Байрона, погибших в борьбе за греческую свободу, Кожинов даже не упомянул. Тем более не упомянул он, что в самые трагические минуты восстания, когда судьба его висела на волоске, пальцем о палец не ударила российская дипломатия, чтобы его спасти. Напротив, она, как мы помним, то уговаривала греков «служить под скипетром султана», то рассуждала о победе восставших как о «наиболее вредной для нас комбинации».

Зато много страниц посвятил Кожинов рассуждениям о неком заговоре против интересов России, возглавленном ни больше ни меньше как её собственным вице-канцлером Нессельроде. Участниками заговора оказались под пером Кожинова все российские дипломаты с нерусскими фамилиями. В греческих делах заговор достиг кульминации, когда «в результате закончившейся победой России русско-турецкой войны 1828-1829 гг. сложилась ситуация, при которой положение Греции как бы целиком должна была определять именно Россия: статья о Греции, включенная в Адрианопольский договор с турками, предполагала теснейшую связь нового государства с Россией».

И в этот драматический момент «ставленник Нессельроде, посол в Англии Ливен, совершил», оказывается, «прямо противоположную акцию». Какую же? «Ливен дал согласие на то, чтобы вопрос о Греции решался в Лондоне на международной конференции». Непонятно здесь лишь в чем, собственно, состояла предательская суть «акции Ливена». Греческая проблема с самого начала была всеевропейской. Это провозглашалось еще в Лондонском трактате 6 июля 1827 года. После своего поражения Турция лишь присоединилась к этому трактату, внеся в него статью о греческой автономии в Адрианопольский договор по собственной, как мы видели, инициативе. И даже намека не содержалось в этом турецком предложении на «теснейшую связь нового государства с Россией». Да и просто не было еще тогда никакого нового государства. Только Лондонская конференция великих держав, выйдя далеко за рамки русско-турецкого договора, «пришла к заключению о необходимости сделать Грецию совершенно самостоятельным государством». И потому на поверку ни Ливен, ни Нессельроде, несмотря на свои подозрительные фамилии, здесь попросту ни при чем.

Самое главное, однако, заключалось в том, что независимая Греция просто не хотела иметь ничего общего с самодержавной Россией, «была, — по признанию русского историка, — для правительства и императора Николая безнадежно потерянной страной». Кожинов, естественно, объясняет это кознями Нессельроде и Ливена. Николаевские дипломаты смотрели на дело трезвее. Суть, по их мнению, была в другом: греческое правительство «покровительствует сторонникам разрушительных идей, поощряет стремление известной партии, желающей введения конституционного порядка».

Короче говоря, со своей точки зрения Николай был прав, не желая помогать грекам. Подняв мятеж против законного государя и поторопившись с принятием конституции, греки с самого начала обещали стать плохими союзниками в борьбе с революцией. Завоевав независимость, оказались они, с точки зрения императора, перебежчиками в лагерь врага. И зря поэтому подозревал «восстановитель баланса» происки Англии и российских дипломатов с нерусскими фамилиями. То, что произошло с Грецией, вовсе не требует такого экстравагантного объяснения. Недоверие конституционно настроенных греков к самодержавной России и предпочтение, которое оказывали они либеральной Англии, было совершенно естественно. России они попросту боялись.

То же самое, как увидит читатель заключительной книги трилогии, произойдет и во всех других православных государствах, освободившихся от оттоманского господства, — и в Сербии, и в Румынии, и в Болгарии. Ни религиозная близость, ни племенное родство, на которые со средневековым упрямством полагалась русская политика — и которые до сих пор, как видим, вдохновляют отечественных «восстановителей баланса», — не выдерживали конкуренции с естественным стремлением всех этих народов к свободе. Самодержавная Россия была для них таким же опасным анахронизмом, как и султанская Турция. И потому Греция оказалась лишь первой ласточкой.

На страже Оттоманской империи

Так или иначе, объявив Николая после Адрианополя «властителем Востока», французский историк явно поторопился. Стремительно развивавшиеся события не дали императору ни почувствовать свою власть в Турции, ни вычислить, как распорядиться этой властью дальше. Оказалось, что даже решительная победа над султаном вовсе еще не была равнозначна установлению контроля над его империей «от Ганга до Дуная». Прежде всего потому, что, как мы уже знаем, не имел такого контроля и сам султан. Николая не покидала мысль о том, как помочь ему, а тем самым, конечно, и себе, такой контроль обрести. Тут нужен был какой-то экстраординарный шаг. Почему бы, например, любезному Махмуду не перейти в христианство, а там уже они вместе как-нибудь разобрались бы с нехристями?..

Если читатель подумает, что я преувеличиваю хлестаковскую легкость в мыслях императора, которого Б. Н. Миронов категорически объявил, как мы помним, безупречно «прагматичным», то вот факты. В 1832 году, давая прощальную аудиенцию отбывавшему в Стамбул чрезвычайному посланнику султана Халиль-паше, Николай попросил его передать Махмуду, кроме письма, еще кое-что, «писать о чем не принято». Это как раз и был дружеский совет перейти в христианство. Халиль-паша, надо полагать, был ошеломлен таким экстравагантным советом не меньше читателя. Во всяком случае он, хоть и