Вызов триумфатору - Алекс Хай

— Ваши родители всё же пришли, — сказал я тихо. — Как вы их убедили?

— Сказала, что после факта моего с вами сотрудничества будет сложно объяснить наше отсутствие, — она чуть улыбнулась. — Матушка долго думала. Но отец со мной согласился и настоял.

— Графиня Самойлова — мудрая женщина. Я в этом не сомневался.

— Она согласилась после того, как узнала, что на вашем вечере будут Майдели, — Алла посмотрела мне в глаза. — Она не оставляет попыток сблизить нас с Эдом…

Я усмехнулся. Что ж, матушка Аллы была человеком упорным, но хватит ли ей опыта и сил тягаться с самой графиней Шуваловой? Потому как у старухи тоже явно были планы на сегодняшний вечер и Эдуарда.

Шувалова сидела на стуле у дальней колонны. Рядом с ней я заметил девушку, которую до этого приёма не видел. Невысокая и миловидная, светловолосая, с россыпью веснушек на носу и застенчивой улыбкой. На неё было простое платье — нежно-голубое, без тяжёлых драпировок и жемчугов. Рядом с Шуваловой в её тёмном платье с кружевами она выглядела, как незабудка рядом с розой.

Графиня что-то говорила девушке, потом повернулась и жестом подозвала… Эдуарда фон Майделя.

Эдуард подошёл и поклонился Шуваловой. Графиня представила ему девушку — я не слышал слов, но видел жесты: рука, указывающая на Эдуарда, рука, указывающая на девушку.

Эдуард повернулся к незнакомке. Она протянула руку — робко, чуть опустив глаза. Он наклонился — и я увидел, как на его лице промелькнул интерес.

Они тоже вышли на паркет. Танцевали осторожно, неторопливо, но разговаривали с явным интересом. Шувалова наблюдала из-за колонны с улыбкой кошки, проглотившей канарейку.

— Кажется, планам вашей матушки угрожает эта девица, — улыбнулся я, когда мимо нас прокружились Эдуард с «незабудкой».

Алла улыбнулась.

— Это Настенька Горчакова, — шепнула мне Алла, перехватив мой взгляд. — Протеже графини. Тихая девушка из хорошей семьи, любит лошадей и собак. У них живописное имение в Тверской губернии. И, кажется, графиня решила, что именно такая девушка нужна Эду…

Я посмотрел на Эдуарда. Парочка перестала танцевать и отошла к окну, продолжая разговор.

— Кажется, графиня, как всегда, права, — заметил я.

— Хорошо, если так…

Вальс закончился. Я хотел проводить Аллу к стульям, где отдыхали дамы, но она покачала головой.

— Здесь душновато. Я бы немного прогулялась.

Мы вышли в зеркальную галерею, где ещё несколько гостей переводили дух после вальса. Алла остановилась у витрины, где ещё недавно красовалась диадема с александритами.

— Пойдём, — сказал я тихо. — За мной.

Она посмотрела на меня — и всё поняла. Девушка молча протянула мне руку, вверяя себя мне.

Мы вышли из галереи в боковой коридор. Прошли мимо лакеев, цветочных композиций, мимо портретов Белосельских-Белозерских, которые смотрели на нас со стен с аристократическим безразличием. Я свернул на узкую служебную лестницу.

— Куда мы идём?

— Ты сказала, что тебе душно…

Третий этаж для приёмов не использовали, и сейчас он пустовал — только несколько помещений использовали как склады. Но я знал, что дверь в конце коридора выходила на небольшой балкон.

Я потянул ручку на себя, и на нас дохнула северная летняя ночь.

Петербург распластался внизу — огромный, тихий, мерцающий огнями. Белые ночи отступали: небо потемнело до глубокого синего, почти чёрного, но на западе, у горизонта, ещё тлела узкая полоска янтарного света.

Внизу из распахнутых окон Мраморного зала, доносилась музыка — оркестр играл что-то медленное, романтическое. Голоса гостей сливались в далёкий гул, похожий на шум моря.

Мы стояли на балконе — вдвоём, впервые за долгое время по-настоящему наедине.

Алла стояла у перил и смотрела на город. Ветер чуть шевелил её волосы, отливавшие тёмным золотом в свете фонарей. Платье сливалось с вечерним светом, и казалось, что Алла сама была соткана из этого света.

— Красиво, — сказала она тихо.

Я стоял рядом. Всего полшага — и мы бы соприкоснулись плечами. Полшага, которые полтора века назад были бы непреодолимой пропастью. Но сегодня — сегодня пропасти не было.

— Ты красивее, — ответил я.

Алла повернулась ко мне. Глаза — тёмные, глубокие, с отблесками ночного города. Губы — чуть приоткрытые. Ни удивления, ни смущения — только ожидание. Тихое, терпеливое ожидание, которое длилось месяцы.

Я поднял руку и коснулся её щеки. Кончиками пальцев — легко, осторожно, как касаются драгоценного камня перед тем, как взять в работу. Кожа была тёплой, мягкой. Алла чуть наклонила голову, прижимаясь к моей ладони.

— Саша, — прошептала она.

Не «Александр Васильевич». Не «господин Фаберже». Просто — Саша.

Я наклонился — медленно, давая ей время отступить, отвернуться, сказать «нет». Она не отступила. Не отвернулась.

Её губы были тёплыми и мягкими. Мир сузился до этого балкона, до этих перил, до этих двоих. Петербург, дворец, двести гостей, аукцион, бал, великий князь — всё исчезло, растворилось, перестало существовать. Осталось только тепло её губ и биение двух сердец, которые наконец нашли общий ритм.

Мы стояли на балконе — и сам город, казалось, притих, чтобы не мешать нам.

Внизу стих оркестр, на небе догорали белые ночи,. И начиналось что-то новое — хрупкое, драгоценное и безумно важное.

Глава 27

Первое утро после триумфа — всегда особенное время. Тело ещё помнит напряжение, но разум уже освободился от кучи вчерашних забот. Я всегда любил это ощущение покоя и лёгкого тумана в голове после любого испытания, которое успешно оказалось позади.

Вот только Фаберже — семья, для которой испытания никогда не заканчиваются. Задачи лишь сменяют друг друга, но конца и края им не будет видно никогда.

Два дня после приёма мы отдыхали. Или, точнее, делали вид, что отдыхаем: отец всё равно провёл половину воскресенья в мастерской, Лена сидела за ноутбуком, а мать в перерыве между вязанием и вышивкой набрасывала эскизы для будущих работ.

Я оказался единственным, кто действительно почти бездельничал. Читал, отвечал на накопившиеся письма, гулял со Штилем по набережной и даже спал по девять часов. Но к утру понедельника я ощутил привычный рабочий зуд на кончиках пальцев. Магический резерв пришёл в норму, и пора было возвращаться к привычной жизни.

Семья собралась за завтраком в полном составе, и впервые за многие дни никто не торопился, не хватал бутерброд на