История русского раскола старообрядства - Петр Семенович Смирнов

«поступками» просто «отгоняли» раскольников. Чтобы быть учительным, духовенство нуждалось в образовании. Между тем, многие священники не знали даже общего порядка библейской истории. Пред московскими людьми предносился такой образ епархиальных школ. «Состроить академию» на началах не учености только, но и благочестия: тут приготовлять учителей для школ по епархиям. В последние собирались бы как дети духовенства, так и иносословные, и прежде всего изучали бы родной славянский язык: «хотя едину орфографию выучат и правописание познают, и то в новоисправленных книгах могут исправление речи разумети, и раскольникам, упирающимся о новоисправных речах, будут рассуждать, и мало-помалу станут и раскольники правость в книгах познавать». Особые «приставники» из лиц «Бога боящихся» учили бы школьников «всякому благонравию и кругу церковному», с требованием толкового понимания прочитанного. Для руководства напечатать книгу «о различиях вер и ересей», с основательным изложением истин православной веры и беспристрастной оценкой «иных вер», чтобы священник мог «отповедь давать» не только раскольникам, но и «ученым иноземцам». Но так ли было на самом деле? На деле было иначе. В начале периода видим «протекторския» заботы высшего представителя Церкви о своей латинской академии; светское правительство издает (1714 г.) узаконения о «цифирных» школах, сводивших все образование к изучению «цифири»; по епархиям заводились архиерейские школы, а Регламентом определено открыть их во всех епархиях, но устройство их шло очень медленно, за недостатком средств содержания учеников, которых приходилось забирать силою, иногда в кандалах, под конвоем, и учителей, – причины, которые имели место и за весь период. При императрице Анне школы были переименованы в семинарии, но и семинарии не могли скоро двинуть дела вперед, тем более, что а) в преподавании богословия царила латынь, которая совершенно закрывала плоды богословской науки от публики и доводила богослова до того, что он, непобедимый в школьных латинских диспутах, не мог объяснить по-русски самых простых истин веры, и б) что не было специальной подготовки: питомцы не слышали ни слова о русском «дурацком» расколе и вследствие этого при встрече с раскольниками им оставалось вовсе не вступать в спор с последними.

С Петра I дело борьбы с расколом осложняется. Раскол теперь протестует против своего объединения с никонианством гораздо резче. Виновата была в этом реформа Петра. Она была принята далеко не всеми. Те, которые приняли её, были, так сказать, оторваны от русской почвы. Тут дело не ограничилось ломкой порядков жизни частной и общественной с нередкою заменою чужим плохим своего хорошего. Тут было более того. Сам Петр был готов к восприятию всего нового даже в религиозной сфере. Законодательство Петра не чуждо было некоторой доли легкого отношения к религиозным понятиям. Гонение против суеверий нередко доходило до крайностей, смешивало с суеверием и добрые проявления благочестия. Образованное, высшего класса, общество как будто стыдилось теперь своей прежней простодушной религиозности и старалось её спрятать. В крайних случаях новое течение выливалось даже в религиозное вольнодумство. При религиозной холодности терялся всякий интерес к делам Церкви. Существует раскол, или нет – такой вопрос сделался совершенно чужд этой части общества. В тоже время от неё, этой части, старалась отдалиться, изолироваться другая часть общества, – те, кто, не опасаясь насмешек от немцев и не увлекаясь идеями французскими, более прока видел в воззрениях русской старины. Так как в силу этих воззрений, все в жизни носило религиозный отпечаток, то вышло, что и указы о брадобритии и немецком платье, и перемена нового года, и подушная перепись, и уничтожение патриаршества, – все нововведения истолковывались с религиозной точки зрения, как «нарушение веры». Царь ездит в немецкую слободу, путешествует к немцам заграницу и других посылает туда учиться, теснит за непринятие немецких обычаев, дает привилегии иностранцам: как судить о таком царе, который совсем не похож на прежних «благочестивых» царей русских? Начав толками о том, что Петр «родился от немки», кончили уверениями, что он антихрист. Эту мысль развивали, на разные лады, и священник, у которого отобрали пчельник и требовали небывалых прежде сборов, и бродячий старец, которого ловила полиция, и крестьянин, которому приходилось не в мочь от тягостей нового тягла, и сын боярский, изнуренный службой, и вдова-стрельчиха после колесованного мужа, и нищий, которому не велено было просить милостыни, – все, кого только коснулись новые порядки. Одни распространяли свои мысли чрез подметные письма, другие прямо лезли на казни, чтобы побороться с антихристовою прелестью, поносили царя на площадях, на улицах, в церквах…

При таком состоянии общества была богатая почва для сеяния и возрастания раскола. Раскол, приверженец и поборник старины церковной, был вместе поборником и приверженцем старины гражданской. Симпатии старорусской партии, в рядах которой считалось большинство среднего класса, весь низший, а также низшее духовенство, и симпатии раскола объединились. И вот ряды последнего теперь легко пополнялись из первой; затем в книгу своих обвинений на «никониан» раскол занес много обвинений новых, конечно, не зачеркивая старых: стал обвинять за порядки жизни государственной, общественной и домашней; наконец, толки о наступлении царства антихриста в общем соответствовали давним этого рода толкам в расколе и распаляли фанатизм его последователей.

§ 42. Положение раскола пред законом во второй половине XVIII века и первой четверти XIX

Изменение правительственных отношений к расколу началось при Петре III (1761–2). В начале 1762 года последовали два указа: одним раскольники сопоставлялись, в отношении религиозной свободы, с иноверцами, жившими внутри империи, другим прекращались, в видах предупреждения самосожжений, производившиеся за содержание раскола следствия о раскольниках. Екатерина II (1762–1796) действовала в духе полной «терпимости». Возникшее при ней направление пережило, с частными колебаниями в ту и другую сторону, два царствования: в сторону строгости при Павле I (1796–1801), в сторону снисходительности при Александре I (1801–1825), именно более широкой в начале царствования и более ограниченной в конце. Общий характер законодательства о расколе времен Великой императрицы сказался в факте упразднения того учреждения, которым создавалось исключительное положение раскольников в государстве, – «Раскольнической конторы», с подчинением их ведению общих присутственных мест (1763), и в запрещении употреблять – и в актах, и в «разговоре» – наименование «раскольник» (1783 г.): это значило, что «светская власть» решилась «не вмешиваться в различение, кого считать за православных и кого за заблуждающихся, признавая своею обязанностью лишь то, чтобы «наблюдать, дабы каждый поступал по государственным узаконениям». Что же, – приравнивались ли через это раскольники к иноверцам? Когда, в 1800 году, при императоре Павле, был возбужден вопрос о том, следует ли брать с раскольников штраф за небытие у исповеди, то Св. Синод, между прочим, писал: «что касается до подводимой Смоленским губернским правлением для