Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

e gagliarda), были присущи Жанне уже в самом детстве. Точно так же как и Камилла, которую изгнанный из родного города отец воспитал в лесу, французская героиня выросла вдали от людей, среди полей[1207]. Как и Камилла, которая отлично управлялась с луком и стрелами, охотясь на диких зверей, она научилась обращаться с оружием, используя вместо копья тяжелую палку (una grossa verga come astra), а вместо боевого коня – кобылу пастуха соседского стада. Безусловно, отмечал Сабадино, Жанна получила примерное христианское воспитание, но оно было далеко не таким, какое получают обычно простые пастушки (non che a la custodia de le pecore). Прежде всего это касалось обета безбрачия, который она – по примеру Камиллы, посвятившей свою девственность богине Диане, – дала еще в ранней юности (fu vergene)[1208]. Однако главным отличием девушки от ее односельчан автор полагал ее изначальное стремление к военной карьере. В его интерпретации занятия пастушеством были лишь незначительным эпизодом в жизни Жанны: несмотря на то что она «происходила из бедняков», она с самого детства знала, что ее ждет совершенно особая судьба[1209]. Роль Господа в этом превращении была сведена Сабадино к минимуму. В отличие от предшественников, он вообще не упоминал об откровениях своей героини или о визитах, которые наносили ей посланцы Свыше, но лишь указывал, что ее новый статус «капитана и начальника [королевского] войска» был, с ее точки зрения, «приятен Богу», поскольку должен был принести победу французам[1210].

Новый образ Жанны д’Арк, с самого детства готовившейся к военным свершениям и превратившейся в virago еще до своего официального появления на исторической сцене, получил широкое распространение в сочинениях XVI–XVII вв. Мы встречаем его, в частности, в «Знаменитых женщинах» Форести да Бергамо, также полагавшего, что воинскому искусству девушка обучилась еще в родной деревне и все свое время посвящала подготовке к исполнению главной миссии – будущим сражениям с врагом[1211]. Пусть Господь и избрал ее для подобной задачи, однако сделал Он это, по мнению Форести, не потому, что она являлась «простецом», открытым для откровений Свыше, но потому, что она всегда была virago, т. е. могла стать военачальником, иметь боевое оружие и коня, а также собственный герб[1212]. Мысль об овладении Жанной воинским «ремеслом» еще в детстве последовательно развивал и А. Дюфур, писавший, что девушка обучилась «быть воином» в деревенских полях[1213]. «Сельской Амазонкой» (Amazone champestre) именовал ее Ф. де Бельфоре в «Истории девяти Карлов, королей Франции», опубликованной в 1564 г.[1214] Ради спасения страны «эта добродетельная и доблестная Дева» (vertueuse et vaillante Fille), по мнению Антуана Дюбретона, оставила «свое одеяние пастушки» (sa robe de Bergere)[1215], и король при первой встрече увидел в ее лице, «несмотря на ее деревенское происхождение, не только мужскую отвагу (un courage viril), но и совершенно нечеловеческое целомудрие и мужество» (une vertu et une vaillance plus qu’humaine)[1216].

Таким образом, трактовка образа Жанны д’Арк как скромной пастушки, лишь силой Господа оказавшейся во главе королевского войска, практически не прослеживалась в созданных во Франции в XVI–XVII вв. жизнеописаниях знаменитых людей. На смену «простецу» в этих сочинениях приходила женщина-воин, которой девушка становилась с самых юных лет, готовясь к делу всей своей жизни – борьбе с врагами королевства. Соответственно, изменялась и оценка личных качеств французской героини: к доброте, мудрости, набожности и целомудрию (характеристикам, которыми охотно наделяли Жанну авторы XV в.) теперь добавлялись отвага и благородство – характеристики, которыми историки-гуманисты прежде всего наделяли своих главных героев[1217]. Наиболее показательным с этой точки зрения являлся текст А. Дюфура: Дева, по его мнению, обладала «мягким сердцем, небольшим ростом, была немногословной, рассудительной, легкой, подвижной, мудрой, набожной и целомудренной, отважной и благородной»[1218].

Главным достоинством Жанны авторы XVI–XVII вв. единодушно признавали способность одерживать победу над противником, пусть даже для утверждения данного тезиса им и приходилось порой идти против истины, например, опуская подробности неудавшегося штурма Парижа в сентябре 1429 г.[1219] «Везде, куда бы она ни направлялась, – писал в «Знаменитых мужах» Пий II, – ей сопутствовала победа, а враги пребывали в страхе»[1220]. Не менее важной особенностью Девы являлось ее безусловное превосходство не только над всеми прочими представительницами слабого пола, но и над мужчинами: не случайно ей, по мнению Дж. Сабадино, Ф. да Бергамо, Ф. де Бельфоре, А. Теве и В. де ла Коломбьера, подчинялись все прочие капитаны французского войска и даже сам король[1221].

Тема превосходства женщин над мужчинами имела во Франции XV в. свою давнюю традицию, связанную прежде всего с так называемым Спором о «Романе о Розе», в котором в разное время принимали участие Кристина Пизанская, Жан Жерсон и Мартен Ле Франк[1222]. Получившая новый импульс благодаря творчеству итальянских гуманистов, данная полемика продолжила развиваться и в сочинениях XVI–XVII вв., получив название «Спор о женщинах» (Querelle des femmes)[1223]. С учетом изменившихся условий дебаты отныне разворачивались по нескольким основным направлениям, среди которых следует прежде всего назвать обсуждение вопросов о свободе волеизъявления женщин, об их моральной реабилитации, о возможности получения ими образования, о возможности общения женщин между собой и, наконец, о реальном положении женщины в современном ей обществе, ее отношениях с мужчиной, ее равноправии с ним[1224].

Именно этот, последний вопрос особенно волновал авторов жизнеописаний знаменитых людей. Так, Симфорьен Шампье в двойном рондо, предварявшем основной текст его «Корабля добропорядочных дам» (1503), воспевал путешествующих на борту героинь, чьи достоинства «ослабят злость» тех, кто обвиняет дам во всевозможных грехах, кто оскорбляет их словом или делом[1225]. Та же мысль присутствовала и в «Удивительных победах женщин нового мира» Гийома Постеля (1553), вспоминавшего давние мизогинные споры (une commune querelle contre ledit sexe), в которые оказались втянуты французские гуманисты начала XV в.[1226], и с сожалением отмечавшего, что о тех или иных поступках женщин пишут, только если они портят жизнь мужчинам[1227]. Сам автор был абсолютно уверен в превосходстве слабого пола над сильным как в делах войны, так и в религиозных вопросах[1228] и полагал, что в будущем (в «новом мире») именно женщинам следует передать бразды правления[1229]. Точно так же и сочинение Ф. де Бийона «Неприступная крепость женского достоинства» (1555) не только содержанием, но уже самим названием прямо отсылало к «Книге о граде женском» Кристины Пизанской и к полемике, которую вела поэтесса со своими коллегами-мужчинами вокруг «Романа о Розе»[1230]. О чести женщин вспоминал и Франсуа Бероальд де Вервиль, посвятивший свою «Орлеанскую Деву» (1599) жительницам Орлеана, которым, по мнению автора,