Когда боги удалились на покой. Избранная проза - Геннадий Моисеевич Файбусович

Он и потом не верил и не понимал, как это могло случиться, когда стоял, весь облепленный грязью и полуослепший, в изумлении и горе уставясь на черную пропасть, где исчез Корзубый.

Он стоял, возвышаясь на темном небе, и все ждал, не покажется ли оттуда знакомый рваный картуз. Но хозяин ушел, ушел навсегда, и он не мог последовать за ним, потому, должно быть, что сам он был бессмертен, хоть и не знал этого. Дождь перестал, и запах звезд, тонкий, неуловимый, коснулся его ноздрей. Конь заржал, но никто не услышал его плач. Черным видением приблизился и встал над болотами лагерь, и на вышках зажглись прожектора.

1965

Послесловие автора

1

Публикуя эту повесть, относящуюся к первым временам моей литературной работы, я хорошо понимаю, что теперь её тема уже не вызовет интереса у сегодняшних читателей в России. Кому охота сызнова ворошить прошлое? Вопрос, однако, в том, удалось ли это прошлое отменить. «Запах звёзд» не есть обвинительный документ, повесть не ставила и не ставит перед собой задачу разоблачить кого-либо или что-либо. Она написана не ради того, чтобы заставить читателя задуматься, можно ли быть уверенным, что лагерь больше не возвратится. Но она притязает на то, чтобы оживить кусок жизни, о которой принято говорить, — если кто вздумает напомнить, — что она была и сплыла, и которую многим хотелось бы считать более или менее случайным, преходящим эпизодом национальной истории двух последних столетий.

2

Не собираюсь я и касаться скользкого вопроса, насколько лагерный образ жизни был «органичен», отвечал ли он традициям страны, где крепостное право было отменено каких-нибудь полтораста лет тому назад, чтобы возродиться в ХХ веке при советской власти. Солдат, раненный в деле, думает, что и вся кампания проиграна, говорит Толстой. Человек, отведавший лагеря, скажет, что пережитое им — судьба всего русского народа. Лагерный фольклор зафиксировал эту иллюзию, там были уверены, что на воле больше никого уже не осталось. (Впрочем, участь Старшего брата разделили, как известно, другие, некогда покорённые многочисленные народы.) И всё же я полагаю, что государственное рабовладение — важнейшая глава отечественной истории двух последних столетий и обойти её молчанием невозможно. Лагерная цивилизация, какой бы архаичной она ни выглядела, напоминая времена Грозного или Петра, была неизбежным продолжением весьма почтенных традиций.

3

Эта цивилизация не могла бы достичь такого размаха и совершенства в иных природных условиях. Обширность России, её воронкообразная, засасывающая география, словно созданная для того, чтобы превратить нашу страну в обетованную землю коммунистичекого труда (кто не угалал бы в нём осуществление утопии коммунизма?), позволили в глухой тайне, на протяжении полувека свозить, эшелон за эшелоном, в лагеря даровой рабочей силы десятки миллионов узников. В итоге труд заключённых преобразил страну, воздвиг города и прорыл каналы, проложил железные дороги и создал целые отрасли промышленности; концлагеря размножились повсеместно, а не только в отдалённых районах Сибири, Крайнего Севера и Дальнего Востока; лагерь, как кромка леса на горизонте, маячил немой угрозой, и можно сказать, пользуясь юнгианской терминологией, что архетип лагеря поселился в коллективном бессознательном народа. Этим и объясняется настойчивое желание не дать ему вновь ожить в сознании новых поколений.

4

Позволю себе прибавить несколько слов pro domo sua. Два героя повести, бесконвойный возчик и рабочий конь, имели своих прототипов. «Запах звезд» стал для меня первым произведением, где угадывался некоторый мифологический фон. Громадный исхудалый конь стар и едва стоит на ногах, но всё ещё тверд духом, вынослив и могуч. Этот одёр, прошедший огни, воды и медные трубы, привезён в рабовладельческий лагерь, чтобы окончить свои дни на лесоповале и отправиться в последний путь по кишкам заключенных. Его безжалостно эксплуатируют, истязают, как только в неволе люди могли истязать рабочих лошадей; он чуть не погибает в болоте, ненароком топит возницу, каким-то чудом выкарабкивается из трясины и стоит, покрытый грязью, в виду далёких лагерных огней. Всё это было с автором. И теперь я не могу отделаться от догадки, что этот образ жуткого и величественного бессмертия есть не что иное, как метафора российского народа.

Дорога на станцию

В толпе народа нарядчик, рослый мужик, выбрал меня, оттого ли, что я первым попался ему на глаза, или потому что стоял у вахты с пустыми руками. А кругом ждали: кто с самодельным сундучком, кто с торбой, а кто и с чемоданом. Богатого мужика сразу по чемодану узнаешь, по верёвке, которым чемодан этот обвязан. Пустой чемодан кто станет обвязывать?

«Ты! — сказал, подходя ко мне, нарядчик. — Вон того, с узелком, понял? Проводишь до станции. Не отходи от него, понял?»

«Ась?» — сказал я.

«Да ты что, глухой?» — рявкнул нарядчик.

Пришлось подчиниться. Наше дело такое — слушай да помалкивай, на то они и начальство.

Всё было кончено. У каждого в подкладке лежал билет и справка, где всё расписано: кто ты, и когда, и на сколько лет, и статья. Прибыв на место, прежде всех дел, явиться в милицию, дескать, вот я такой-сякой, вот мой чирьями покрытый загривок, вешайте хомут. По справке выдадут паспорт. А дальше что? Дальше никому из тех, кто сейчас переминался с ноги на ногу, ожидая, когда отворят ворота, неведомо было, что их там ожидает. Никто толком не знал, что он будет делать на воле, где и с кем будет жить. Все давно отвыкли от той жизни, и никто её себе не представлял.

По дороге нас то и дело обгоняли. Какой-то мужик из чёрных, в лохматой бараньей шапке, сопя волосатыми ноздрями, чуть не сшиб меня с ног своим сундуком.

Я проворчал ему вдогонку:

«Полегче ты, морда…»

Тотчас он остановился.

Почуяв неладное, я хотел обойти его сторонкой. Мой напарник послушно следовал за мной.

«А ну-ка ты, пахан…»

«Ась?..»

«Ты глухой или нет? Хади сюда».

Я подошёл.

«Закурить есть?»

Я полез в штаны — и в один миг кисет вылетел у меня из рук, перед глазами вспыхнуло, и я с размаху сел на землю.

«Паскуда! — наставительно произнёс в бараньей шапке. — Теперь будешь вежливая, сука…»

Вот так: с чего началась когда-то моя лагерная жизнь, тем и кончилась. Да и то сказать, много ли сил надо, чтобы сковырнуть с копыт такую старую трухлявину.

У меня гудело в голове и ныли ягодицы.

«Сейчас пойдём, —