Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

подумал обо всей идиотской суете, что утро за утром происходит с людьми и заключает каждого из них в круг бесполезного таскания от здания к зданию, от незнакомца к незнакомцу, от мысли к мысли, пока круг не размыкается чьей-нибудь болезнью или смертью. Он вспомнил, что циклы дядиного безумия повторялись с безупречной последовательностью и что каждый, измучив всю семью и наконец закончившись, приносил им не облегчение, а ожидание нового срыва, который оказывался ещё хуже, ещё темнее и яростнее. Он вспомнил, что бабушка каждый день ходила на работу, которую ненавидела, чтобы увидеть там людей, которых терпеть не могла. Он припомнил, как один раз её начальница не досчиталась в кассе тысячи рублей и подумала, что бабушка присвоила их себе. Бабушка, которой было совестно собирать вишню с заброшенных участков! Это обвинение привело её в такое негодование, что она больше не могла спать. Она поссорилась со всеми на ярмарке и каждый день по приходе домой полосовала квартиру огромными шагами, оскорбляя их и размахивая руками. Серёжа боялся, что она заболеет. Но всё обошлось. Её невиновность было так легко доказать, стоило лишь одной из продавщиц признаться, что она забыла записать эту тысячу для грузчика в тетрадку расходов. Бабушке принесли извинения, о которых она торжественно рассказывала Серёже ещё с неделю. Она смаковала маленькую победу над местом, которое поедало её каждый день.

Он вспомнил, что за три дня перед смертью она написала ему, что если выживет, то обязательно уволится. Серёжа думал: провести в душном павильоне столько дней, протащить на себе столько шуб, выслушать столько сплетен и упрёков, чтобы в конце концов, лёжа в реанимации с вирусной пневмонией, которая не оставит тебе шанса, оглянуться назад и осознать, что ты потратила своё время впустую, а потом умереть – это жизнь? Заменить столько «безответственных» коллег, провести миллион утренних пар, никогда не опаздывая и не жалуясь, уметь видеть целый мир в немецко-русском словаре, а потом вылететь из университета, не понравившись случайной студентке, встать под чьим-то окном и считать, сколько дней в нём висит чей-то стол, чтобы в будущем замёрзнуть или сойти с ума, – это жизнь?

Серёжа захотел твёрдо спросить себя, что есть жизнь, но ему показалось, что его стол теперь торчит из всех балконов, выходящих на Невский, и он поспешил сесть в автобус, чтобы скорее уехать.

Он прищурился и посмотрел на бабушку сквозь испачканные в песке пальцы. В какой-то момент, когда он очнулся от сна, она слилась для него с хулиганистой гладью реки и светлым небом, лениво развалившемся над ними. На минуту она стала как бы всем, что он видел, хотя на самом деле занимала только немного места на берегу. Бабушка прикрыла ноги большим платком, отпила из коробки с вином и подставила солнцу порыжевшее за лето лицо. Он не захотел её окликнуть, чтобы показать, что проснулся.

Через минуту она встала и, уронив платок, пошла к воде. Забрела по щиколотку, уперла руки в бока и посмотрела вокруг. Серёжа притаился и услышал, что она напевала какой-то известный попсовый припев – что-то американское. По музыкальному каналу, который она за завтраком включила на фон, битый час крутили Леди Гагу, и к бабушке пристала одна из её надоедливых мелодий. Бабушка по-своему её ценила, хотя, к Серёжиному сожалению, не отличила бы от Агилеры или Бейонсе. Она пела, стояла в воде, не решаясь нырнуть или зайти целиком, потому что не умела плавать, и мочила плечи, руки, колени. В следующее мгновение Серёжа, выставив голову и разбежавшись, окатил её кучей брызг и со смешком исчез в реке.

Несмотря на подозрительных мужчин, куривших по углам в темноте, несмотря на дюжину бордельных вывесок над подвальными этажами, Серёжа любил свой двор-колодец за покой, который он в себе хранил. Невский гудел машинами, всегда сбивал его с ног, заставлял коситься и пятиться, вздрагивать, сторониться людей, торопиться, когда хотелось спокойно пройти, и медлить, когда нужно было бежать. Но как только он поворачивал к своей арке, исписанные жёлтые стены проглатывали городской шум, очищали уши и пропускали его в другой мир. Стоило пройти какой-нибудь метр, и его окутывала плотная тишина. Она давала суматошному проспекту по носу так быстро, что в первый раз Серёжа даже растерялся и не сразу заметил хозяина, который вышел к нему из парадной, чтобы встретить как нового гостя. Потом это переключение стало любимым ритуалом. Он помогал ему найтись после дня, проведённого где-то не дома.

Но эта трагедия со столом превратила двор из убежища в монстра, поджидающего Серёжу, чтобы окатить его гулом и вопросительными взглядами. Теперь, когда толпица узнала о подозреваемом, в ней нельзя было спрятаться и притвориться, будто ты понятия не имеешь, что за бездельник это всё устроил. Спустя восемь часов после знакомства с сумасшедшей потомственной германисткой, возвращаясь из университета и предвкушая, как на него прыгнет сначала она, а потом разъярённый человечек, Серёжа выругался и пошёл длинным путём. Он свернул к дому не через арку, где сияло «Вика камень», а через мрачный переулок со стороны Маяковского. Поюлил по чужим дворам, обходя то место у детской площадки, куда выходило его бедное окно и где стояла толпа, добрался до парадной с другой стороны и пропал в дверях.

Шаг за шагом, как только его ноги ощутили под собой песок, он выбирался из воды, не отрывая взгляда от бабушки, которая уже заподозрила что-то неладное. Его ладони погрузились в воду: Серёжа собирался обрызгать её по-настоящему. Она стояла слишком близко – без возможности ускользнуть.

– Только попробуй, Серёж, – сказала бабушка.

– Нельзя столько стоять в воде и не идти купаться, – ответил он.

Шаг за шагом он поднимался по большой лестнице к двери в гостиницу. Он думал о том, как утопил в луже ботинок, пока обходил двор. Он думал: да что, собственно, такого в этих двух вещах – в столе и окне? Неужели никто из толпицы ни разу не видел их по отдельности? Для всех в новинку ореховый стол? Для всех в новинку разбитое окно? Почему вдвоём они вызывают у этих людей такое изумление?

Он думал: дозвонился ли до хозяина человечек? Почему он заперся в кабинете и не стал смотреть камеры? Серёже пришло в голову, что хозяин, к которому он чувствовал живую привязанность и которому так хотел понравиться, может быть, подозревает и избегает его, как преступника. Его отвлёк стук каблуков: навстречу ему по лестнице спускалась женщина в широкополой шляпе. Он обрадовался ей и сказал голосом, который от волнения чуть ему не изменил:

– Здравствуйте!

Женщина подняла на него глаза и с улыбкой ответила:

– Здравствуйте.

Серёже хотелось сказать ей что-нибудь ещё, узнать, не живёт ли она тут и видела ли она сцену, которая разыгралась утром, но женщина опустила голову, обошла его, окаменевшего на лестничной площадке, и стала спускаться дальше. Серёжа уловил и разглядел её профиль: высокие скулы, прямой нос, правильно очерченные губы и подбородок. И шляпа – шляпа очень шла к её белому костюму, такому странному сейчас, в октябре. Женщина была высокая, примерно его роста, и держалась немного гордо. Дверь парадной закрылась за ней. Он побрёл к себе на этаж.

В холле у тумбы стояли бутыли со свежей водой, и это значило, что хозяин был тут и расставил их. Серёжа подошёл к его кабинету. Постучал. Ничего. Из-за мутного стекла на двери даже не было видно, горит ли у хозяина свет. Тогда Серёжа в сердцах хватил по ней кулаком, как бы настаивая на стуке, и проговорил:

– Он же завтра накинется на меня.

Как только он с бутылью в руках переступил порог своего номера, тепло, с охотой обнявшее его в коридоре, исчезло: ветер съел его и загудел ещё злее. Он занял эту комнату вместо Серёжи, распоряжался в ней вещами и стенами. Удивившись сначала, что его пропустили, теперь он не чувствовал никакого стыда и облизывал что придётся, заползал куда вздумается. Стол висел. Что за чудовище, подумал Серёжа, вытянул лапы вперёд и назад. Он поставил бутыль у кровати и двумя резкими