«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян

что Андрей Гаврилович Дубровский – фигура отцовская), подтверждается и параллелизмом между образами Троекурова и Владимира Дубровского: «Владимир Дубровский … выпущен был корнетом в гвардию; отец не щадил ничего для приличного его содержания, и молодой человек получал из дому более, нежели должен был ожидать. Будучи расточителен и честолюбив, он позволял себе роскошные прихоти; играл в карты и входил в долги, не заботясь о будущем и предвидя себе рано или поздно богатую невесту, мечту бедной молодости» (V, 150).

Из трех героев только Андрей Гаврилович Дубровский думает о будущем, а его кровный сын, подобно его другу молодости Троекурову, идет на поводу у сиюминутных прихотей и соблазнов, не имея ни собственных планов, ни воли, чтобы эти планы воплотить.

С позиций истинных отношений между Троекуровым и старым Дубровским ссора между ними имеет более глубокое измерение, чем просто самодурство Троекурова. Это – сыновний бунт против фигуры отца. «Как, – загремел Троекуров, вскочив с постели босой, – высылать к ему моих людей с повинной, он волен их миловать, наказывать! Да что он в самом деле задумал; да знает ли он, с кем связывается? Вот я ж его… Наплачется он у меня, узнает, каково идти на Троекурова!» (V, 141–142). Давая волю своей мстительности, Троекуров никак не задумывается о том, чем это обернется, он лишь поддается сиюминутному порыву, а старшего – в нравственном отношении – друга любить не перестает, о чем свидетельствуют и его желание помириться, и его готовность вернуть Дубровскому имение.

Молодой же Дубровский, осиротев, зрелости так и не обрел. Опустевшее место отца в его душе занял Троекуров – именно так можно трактовать уже приведенные выше слова Дубровского: «Да, я тот несчастный, которого ваш отец лишил куска хлеба, выгнал из отеческого дома и послал грабить на больших дорогах» (V, 185). Владимир Дубровский нуждается в отцовской фигуре, потому что сам себя, в силу своей незрелости, он направить не может. Но фигура Троекурова не отцовская, а лжеотцовская – и потому путь, указанный ею, оказывается тупиковым. Мы не находим будущего для Дубровского ни в формальном плане романа (роман остался незавершенным), ни в содержательном – Дубровский канул, и «никто не знал, куда он девался» (V, 236). Пушкин предполагал два варианта финала: «I. Жизнь Марьи Кириловны. Смерть кн. Верейского. Вдова. Англичанин. Свидание. Игроки. Полицмейстер. Развязка. II. Жених. Кн. Верейский. Свадьба. Команда, сражение. Распущенная шайка. Москва, лекарь, уединение. Кабак, извет. Подозрение, полицмейстер» (V, 418). В обоих случаях всё заканчивается полицмейстером, иными словами – тупиком.

Так утрата отца и замена его лжеотцом становится личной причиной, толкнувшей героя на скользкий путь, на создание шайки, которая по своей природе – лишь бесцельный союз людей доотцовского и безотцовского состояния, и потому все они обречены на историю без будущего, на провал истории. Этот провал тем более неминуем, что сам Дубровский, как и Ахилл в «Илиаде», движим не гражданским долгом, а гневом, и отвага его «лишена ответственности, слепа и саморазрушительна» (Зойя, 110).

Тема отца связана и с темой неправедной социальной системы, с помощью которой возможно незаконно отобрать у человека его имущество.

Кульминацией сюжета об этом социальном беззаконии становится сцена суда, на котором решено удовлетворить притязания Троекурова. Суд, по сути своей, должен выполнять роль коллективного отца: призвание суда – хранить и защищать закон человеческий и Божий вопреки прихотям сильных мира сего. Но в романе Пушкина суд служит не закону, а Троекурову, и потому играет роль коллективного лжеотца.

Указания на эту перверсию находим в тексте романа.

Когда секретарь зачитал решение суда, а Троекуров расписался под ним, Андрей Гаврилович «топнул ногою, оттолкнул секретаря с такою силою, что тот упал, и, схватив чернильницу, пустил ею в заседателя» (V, 149). Этот эпизод узнаваем: так и Мартин Лютер бросает чернильницу в дьявола. Тем самым Пушкин как бы вводит в роман тему борьбы за Слово Божье.

О том, что сюжет про чернильницу появился неслучайно, свидетельствует тот факт, что в своей «Истории Петра» Пушкин цитировал «Деяния Петра Великого» И. И. Голикова, где есть описание того, как Пётр I посетил в 1712 году места, связанные с Лютером. Эпизод про чернильницу Пушкин опустил, но он точно был с ним знаком: «Потом Государь осматривал библиотеку и ту палату, в коей он жил. Пасторы показывали Его Величеству на стене чернильное пятно, о коем сказывали, что, когда он писал, предстал пред него дьявол, и он в сего искусителя бросил чернильницу, и что видимое на стене пятно есть то самое чернило»[29].

Аллюзия на чернильницу Лютера отбрасывает ясный отсвет на смысл произошедшего в суде: когда закон попран и земной отец бессилен его защитить, попрана и воля Отца Небесного.

На преступление против Отца указывает и возглас старого Дубровского: «Как! Не почитать церковь божию! Прочь, хамово племя!» (V, 149). Библейский Хам насмехался над отцом, и отсылка именно к нему (а не к Каину, например) – прямое указание на то, что, попирая закон, судьи попрали и символическую фигуру отца. Далее Дубровский обращается к Троекурову: «Слыхано дело, ваше превосходительство … псари вводят собак в божию церковь! Собаки бегают по церкви. Я вас ужо проучу…» (V, 149). Собаки упомянуты Дубровским тоже неслучайно. В Нагорной проповеди Иисуса Христа сказано: «Не давайте святыни псам, и не рассыпайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами…» (Мф. 7:6).

Судебная система деградирует, если отказывается от образа отца, – под отцом мы понимаем, естественно, не конкретного человека, а сам закон, нарушение которого неминуемо ведет к злу социальному и криминальному. Вот где заложена тайнопись пушкинского текста!

Сцена суда над стариком Дубровским отражает еще одно, революционное веяние эпохи: фактически во время суда реальный отец держит ответ перед сыном, а не перед Богом, то есть фиксируется момент утраты его авторитета. Иерархия, основанная на нравственном авторитете (отца – для сына, закона – над вседозволенностью), на наших глазах ломается, уступая место иерархии, основанной на грубой силе: Троекуров побеждает не потому, что прав, а потому, что обладает этой грубой силой.

В «Дубровском» и на уровне бытия, и на уровне отдельного сознания происходит – вариативно – одно и то же событие: отказ от отца, утрата отца или отступление от него, подмена нравственного авторитета авторитетом силы.

Последняя игра Германна

Как Ахматова не усматривала тайнописи в «Дубровском», так, похоже, Белинский не усмотрел ее в «Пиковой даме»: «“Пиковая дама” – собственно не повесть, а мастерской рассказ. В ней удивительно верно очерчена старая графиня, ее воспитанница, их отношения и сильный, но демонически-эгоистический характер Германна. Собственно, это не повесть, а анекдот: для повести содержание “Пиковой дамы” слишком исключительно и