Алексей Кручёных. Лирические циклы. 1932–1949 - Алексей Елисеевич Крученых

И твёрдо понял я:

поэмы (кипа вся!) —

сплошная есть обмолвка…

Смерч – вихрь – Танахара!

За расстроенные остроты

косым боксом

не избивай меня всецело, беспощадно

не кроши насмерть,

не то я заглохну,

буду лежать безмозглый,

поросши травой

курганная насыпь…

Прошу покорнейше бульдога-критика

улыбнуться доброжелательной пастью,

за выслугу любви

не калечить наспех!

XVII. Сотая бессонница

Не пришла —

хороша!

На раскалённой сковородке,

на медленном калении

– вся в волдырях и корчах глотка —

доводится

тридцатое стихохрипение.

Не дышу и шиплю, как раджа:

– Хороша, хороша, хороша!

Полынь отчаяния —

горечь крепчайшая!

Не приходи ещё три часа —

шляйся, шляйся!

Стены в буграх опять,

письма – в клочья,

наплывают проклятия, шкафы сторонятся…

Нам, видно, сегодня придётся

с тобою ночь коротать, желтозубая бессонница.

Мне не укрыться,

в клочья не разорваться,

два виска вулканизируют

до последнего

выкрутаса!

А Танахара где-то

над крышами Парижа

– вспышка стаккато —

промелькнула

на синих копьях

Пикáссо.

XVIII

«Я не очень гордый…»

Я не очень гордый,

но всё ж говорю

               – и в том

                        моя рука

                                порукой —

лучше пять раз в морду,

чем чёрствая скука…

На жирном навозе

хорошо растёт пшеница,

на ссорах, дрязгах, напастях —

стихи.

Цветите,

сытые мои страницы,

от вас —

я окончательно погиб…

Правду резать – не трусь,

а то – сидят под пихтою,

пьют чай дородные пыхтяне…

Отойдите все,

я сейчас взорвусь —

подступило к самому горлу мычание.

Едкой тоски – полная бочка

сильней, чем порох,

сдавливает артерию сорочка —

вот-вот лопнет ворот…

А под утро – в секунду сверкнуло! —

широко глядишь —

под вздохом и во всём —

величавая ясность,

как будто в небывалый мир

ветра порывом

высокие стены – настежь…

Выздоровел… стал крепче после косого удара.

А кругом, как всегда,

виновата она,

многокрылая исцелительница

Танахара.

XIX. Зимняя разлука

Сегодня крыши – белые простыни —

выпал непорочный снег…

Как печальны любовные просьбы,

как горек первой обиды грех…

Никто не знает, когда и где

нагрянет гроб, обрадует зачатье, —

в четверг

на операционном столе

под визг безмозглых пилок,

ножей рубчатых

мордой в снег,

будто в летаргическом сне

(хоть в косточках недохватка!), —

я выздоровел быстро

и окончательно!

Теперь убегаю чавканья перегаров,

не нужно мне случайного счастья,

радости посульной,

я хочу цельными тоннами,

чтоб всё было мощно, величаво,

точно у ниагарской оратории,

чтобы ты вечерами не убегала на улицы

и у камина

уютной тигрицей

мурлыкала дома,

так, что все пастушки фарфоровые,

дребезжа,

разбежались, как воры.

XX. Пиджачкам-трухлячкам

Актёрщики, думающие о сдобных местечках,

вам не допрянуть – до жар-птицы-звезды!

Что ни жест, ни выкрик – халтуры осечка,

Вы мечетесь между скамейками – ни туды, ни сюды.

Нет, ваша горечь – не горечь,

только горчица и рыжая редька,

не кровь, не злые напасти,

дешёвка подделки, пестрядь расцветки.

В глазах у вас не любовь, не страсть вящая,

не бескровье щёк, а только пудры промозглый иней,

тускло мерцает уксус, мусорный ящик,

чихают навзрыд духи, стыдливые духини.

Вы бережётесь в делах, карьере, словах,

но – знайте! – без риска,

над пропастью поворота, —

весь ваш театрик давно позачах,

жиденько всё, тошно и криворото.

Нет, не такие…

Я видел трагическую —

не было горше девичьего рта! —

Стремглавно,

в грязи, в распятиях,

билась впотьмах,

в исступлении грызлась на плахе,

головою касаясь земли, —

вся в позвонках,

пружинах, винтах,

гибче и крепче змеи,

отчающаяся нагота!

И под конец

взорвалась надзвёздной гранатой,

да так,

что весь театр

замертво ахнул…

XXI. Две божественные комедии наоборот

О, Беатриче,

я не дразню собак,

скажу наверняка:

даже после такого случая

ты – самая лучшая!

(Из переизданного Данте)

I. Русская

На паперти

пышношубая

боярыня Танахара

кидает рубли юродивым,

слепцам и шептуньям-старухам.

А дома,

в жарких хоромах,

хохочет великанша,

кажет огнистые когти.

Не видал отродясь

таких могучих кошек

– затиснут в мешок —

она надела на меня, шутя,

свой яркий укокошник,

хлебнув валерьянки

стаканище натощак!..

II. Индусская

На расплавленном зеркале Ганга

семирукая

копьегрудая

пламенноглазая

богиня Танахара —

полёт ожерелий – могучий праздник!

Ты созидаешь слонов,

павлинов и луну,

отшвырнула ногою корзины раздоров —

яблоки ада.

В трепете раб твой возопил:

– На долю мою

выпало пространное счастье

– подарок Будды! —

ты влюбилась в другого

и теперь перекрутишь голову

не мне, а ему,

обнажив свои страстные зубы.

Распаляя землю,

            время мчится

                 кобылицей-кометой,

и