Чужой берег - Игорь Алмазов

Я молчал секунду дольше, чем следовало.

Потому что это была та самая вещь, о которой в моём веке пишут в правилах и за которую в моём веке отвечают головой. Считать всё, что вносишь в рану, и пересчитывать, когда закрываешь.

А в этом веке это делала девушка, потому что её отец так велел.

— У нас такое немыслимо, — сказал я. — Как, впрочем, и женщина, работающая при хирурге.

— Здесь тоже, — Мэри чуть усмехнулась. — Отец говорит, что, если есть руки и голова, пол значения не имеет. Правда, вслух он это говорит редко. Но я точно знаю, что он так считает.

— А крови вы не боитесь?

Вопрос был немного неловкий, но задал я его прежде, чем это понял.

Мэри посмотрела на меня спокойно.

— Я боюсь глупости, а не крови. Отец не держал бы меня рядом, если бы я падала в обморок.

И прибавила уже деловито:

— Присохшую корпию нельзя срывать. Её отмачивают и снимают, придерживая кожу вокруг двумя пальцами, иначе выйдет с мясом. Этому я выучилась на четвёртый раз, а первые три раза человек кричал.

Вот после этого я ей поверил окончательно.

Выдумать такое нельзя. Так говорит только тот, кто сам стоял и делал.

— Мэри, прошу прощения за вопрос, но откуда вы знаете русский?

— Отец служил в русском флоте восемь лет, — она сложила мой список вдвое. — Я родилась в Кронштадте. Мать была русская.

Она сказала «была» и на полсекунды остановилась. Глаз при этом не отвела.

Я не стал спрашивать дальше.

Тут и так всё было понятно, а лезть в это в первый час знакомства мог бы только дурак.

Мы посидели молча. Прядь волос у Мэри выбилась и легла на щёку, и она заправила её тыльной стороной кисти.

* * *

Отец Мэри вошёл без стука.

Высокий и сухопарый мужчина в тёмном сюртуке и белом шейном платке. Жёсткие морщины на лице.

На его руки я обратил внимание первым делом.

Крупные, с узловатыми суставами; пальцы у основания утолщены с обеих сторон одинаково.

Артрит. Не подагра: подагра берёт большой палец ноги и берёт приступами, а тут шло ровно и на обе руки. Я посчитал в уме и понял, что у этого человека осталось лет пять работы. Может, семь.

Двигался он при этом точно. Ни одного лишнего жеста. Письмо, лежавшее на углу стола, он взял, поглядел на печать и положил в карман, не распечатывая.

Здороваться не стал. Оглядел меня с головы до ног и оглядел так, как оглядывают пациента, а не гостя.

— Вы русский лекарь? — спросил он по-английски.

Странно… Он ведь тоже должен знать русский язык. Тогда почему же он говорит на английском?

— Подлекарь, — вежливо поправил его я. — Вершинин Андрей Ильич.

Врать тут было незачем и, я думаю, бесполезно.

Он чуть кивнул, и мне показалось, что этот ответ ему понравился больше, чем понравилась бы самоуверенность.

— Эдвард Маршалл, военный хирург, — представился он. — Это моя дочь Мэри. Я числюсь по флоту, а флоту я теперь без надобности. А вы, стало быть, с русского корабля «Камчатка».

— Верно, — сказал я. — Меня прислал наш штаб-лекарь Новицкий Антон Григорьевич, просил передать вам письмо и закупить инструменты.

— Для каких операций?

— Вскрытие нарывов, лечение ран от падений и от снастей, лечение переломов, — я назвал их по-латыни, потому что латынь у нас с ним одна.

Он помолчал.

— Сталь у вас откуда? — спросил он. — И кто точит?

Сказать это по-английски я не мог и потому сказал по-русски, глядя не на него, а на Мэри:

— Сталь шеффилдская, ежели повезёт с поставкой. А точим сами, на бруске, и точит тот, кто будет резать. Отдавать чужому нельзя: он сведёт фаску под свою руку, а не под мою.

Мэри перевела. Перевела короче, чем я говорил, и я не знал, всё ли она передала. Отец её слушал, глядя при этом на меня.

— Мэри, покажи господину подлекарю то, что я отложил нынче утром, — сказал он. — Пусть проверит каждый инструмент сам.

Я не сразу сообразил, о чём он.

— Ваш штаб-лекарь писал мне в июле, через оказию, и просил поглядеть иглы, ежели зайдёте, — сказал Маршалл. — А что зашли, я знал прежде вашего стука. Русский шлюп встал на рейде в семь часов, и к девяти о нём говорили в порту все, кому есть до этого дело.

Мэри сняла с полки футляр и поставила его на сукно передо мной. Открыла и осталась стоять у моего плеча.

Я стал проверять.

Ампутационный нож взял первым. Длинный, с брюшком, рукоять в поперечных нарезках, чтобы не скользила в мокрой руке. Я повернул его к окну и поглядел на кромку под светом.

Заусенцев не было. Фаска ровная по всей длине и сведена не круто, а так, как надо для одного протяга через мякоть.

Провёл ногтем поперёк, не по кромке. Ноготь пошёл с сопротивлением, ровно, без провалов.

Пилу тронул за полотно и щёлкнул по нему пальцем. Отозвалось коротко и глухо: значит, натянуто как следует и в станке не болтается. Зубья разведены в обе стороны одинаково; я поглядел с торца и сосчитал на глаз.

Щипцы раскрыл и закрыл трижды. Замок ходил туго, и это было хорошо: разболтанный замок в третьем часу работы соскакивает сам, и тогда сосуд уходит в глубину.

Иглы лежали в отдельном гнезде, в масле, восемь штук. Три прямые, пять изогнутых. Я взял изогнутую и посмотрел на ушко.

Ушко было пробито, а не пропилено. Пропиленное режет нить, и первый узел садится на надрезанную лигатуру.

Мэри стояла рядом и подавала инструменты.

Причём следующий — раньше, чем я успевал повернуться, и работа шла вдвое быстрее. Значит, смотрела она на мои руки и следила за ними.

Пальцы наши раз или два почти сошлись. Пульс у меня пошёл чаще, и я это за собой отметил.

— Вы всегда так долго выбираете? — спросила Мэри вдруг. — Или только у меня?

— В море заменить нечем, — сказал я. — Ежели человеку отрежут не тем ножом, он умрёт. А другого ножа у меня в море не будет.

Это была чистая правда, и она была сильнее всякой любезности. Мэри поглядела на меня и ничего не сказала.

— У вас в России сталь хуже, — внезапно сказал мне Маршалл.

Сказал ровно, между делом, и я почувствовал, как во мне поднялось возмущение. Даже не возмущение, а обида, глупая и мгновенная, и