Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман

Для Аддамс литература была – или, по крайней мере, могла быть – определенным опытом, а не его заменой. В этом представлении культура была не вопросом эрудиции, а формой «расширенного опыта», а чтение книг – способом «преодолеть различия, вызванные барьерами и традициями, чтобы мы могли быть по-настоящему непредвзятыми и познать людей такими, какие они есть»[740]. Прочитав «Детей гетто» (Children of the Ghetto) англо-еврейского писателя Израэла Зангвилла, она заметила: «Никто <…> после прочтения этой книги не сможет пройти по еврейскому кварталу любого большого города, не почувствовав, как кровь быстрее течет по жилам. <…> Без просвещения Зангвилла нам пришлось бы накапливать гораздо больше личного опыта»[741]. Таким образом, хотя литература лучше всего дополняется личными знаниями, она может сократить процесс познания чужих народов. Писатели, которые делали это лучше всего, помимо Зангвилла, – Диккенс и Золя – обращались к чувствительности читателей, создавая произведения, «описывающие жизнь в целом и представляющие людей такими, какие они есть, просто и правдиво»[742].

Подчеркивая важность вовлечения читателей на стороне изгоев и значимость толкования их опыта, Аддамс описывала свои собственные цели и литературную практику. Опираясь на новообретенное понимание культуры и воспитания, она использовала свои значительные литературные способности, чтобы помочь читателям из среднего класса понять опыт тех, с кем она связала свою судьбу[743]. Можно сказать, что она использовала «высокую» культуру для толкования «народной» культуры.

Как и писатели, описывавшие городскую жизнь, которыми она восхищалась, Аддамс поселилась среди людей, которых большинство представителей ее класса избегало или игнорировало, переехав в неблагополучный район на Западной стороне Чикаго. Опираясь на собственный опыт, она пыталась объяснить своей образованной аудитории потребности и взгляды своих соседей, многие из которых были иммигрантами, хорошо знакомыми с бедностью и отчаянием. Пытаясь изобразить «жизнь в целом» и людей «такими, какие они есть», она предлагала своим читателям задействовать воображение, что отличалось от традиционной благотворительности, когда покровители дистанцировались от тех, кому помогали[744]. Таким образом, Аддамс представляла опыт тех, кто изначально воспринимался как «чужак», рациональным и даже необходимым, каким бы ошибочным он ни казался ее читателям поначалу. Ее повествование полно простых и трогательных историй: о девушке, которая крала одежду, потому что родители забирали все ее заработки, об искусном ремесленнике из Богемии, который был вынужден перелопачивать уголь в Америке и в периоды запоев становился агрессивным, но чьи «мучительные припадки» можно было предотвратить, дав ему металл для обработки. Многие из таких зарисовок – это истории о ее собственных неудачах в первые годы жизни в этом районе, куда она приехала, полная предубеждений относительно людей, с которыми она там познакомилась. В одной из самых сильных историй она предполагает, что ее попытки придерживаться «научных методов» благотворительности ускорили смерть одного человека, и тогда она поняла, что «жизнь нельзя регулировать определенными правилами и что мудрость в преодолении трудностей человека приходит только с узнаванием его жизни и привычек в целом»[745].

Ранее Аддамс определяла поселение как «попытку выразить смысл жизни через саму жизнь, через активную деятельность»[746]. Это определение неоднозначно, но оно подтверждает ее убеждение в том, что социальная польза должна быть центральной в этической теории. Одобряя усилия, которые служат основным человеческим потребностям, Аддамс отвергала идеологическую чистоту (будь то ортодоксальная вера в Рокфордской женской семинарии в 1870-х годах или социализм и «толстовство» в 1890-х) и отдавала предпочтение опыту перед идеологией, прагматичной необходимости перед интеллектуальной целостностью[747]. Действительно, это центральная тема, а также и метод книги «20 лет в Халл-хаусе». Ее критика теории и акцент на опыте связывают ее деятельность с усилиями социальных теоретиков-прагматистов, которые были направлены на то, чтобы вывести теорию из «башни из слоновой кости» и сделать ее центральной в повседневной жизни. Просвещенное наблюдение, а не предписание должно было стать основой социальных знаний. Однако, в отличие от философов и социологов-мужчин, с которыми она была связана, интерпретация прагматических идеалов со стороны Аддамс соединила протест против чистого знания с критикой современного классового устройства и гендерных ролей, в частности социального разделения на привилегированных и ущемленных в правах, а также недостаточное использование женского таланта.

Хотя Аддамс с самого начала придерживалась принципа первичности опыта, ее взгляды претерпели решительные изменения благодаря дружбе с Джоном Дьюи – ключевой фигурой американского прагматизма, который преподавал в Чикагском университете и был волонтером и попечителем Халл-хауса в 1890-х годах. Влияние было взаимным. Аддамс и Халл-хаус вдохновили Дьюи на создание ряда основных этических и образовательных теорий, реализованных им в Лабораторной школе Чикагского университета, которую он возглавлял[748]. Об эссе Аддамс «Современный Лир» Дьюи написал, что это «одна из величайших вещей, которые я когда-либо читал, как по форме, так и по этической философии»[749]. В этом эссе она сравнивала самовольного шекспировского короля с Джорджем Пуллманом, основателем компании «Пуллман» (The Pullman Company), который оказался неспособен понять своих рабочих, что привело к жестокой и дорогостоящей забастовке национального масштаба. «Современный Лир» (A Modern Lear), как и «20 лет в Халл-хаусе», убедительно доказывает необходимость эмпатии в политике, особенно со стороны привилегированных слоев общества[750]. Это должна была быть осознанная эмпатия, о которой она говорила в своей выпускной речи по «Кассандре» и на которую теперь могла претендовать.

Благодаря своим интеллектуальным способностям и писательскому таланту Аддамс не только завоевала широкую публику, но и смогла повлиять на своих коллег-мужчин. А как же те, о ком она писала? Для таких людей, как Хильда Сатт Полачек и Филип Дэвис – молодой иммигрант-еврей, который благодаря наставникам поступил в Гарвард и стал социальным работником, – Халл-хаус, несомненно, сыграл решающую роль в реализации их версии американской мечты. Другие, такие как Дороти Миттеллман Сигел, которая каждую субботу посещала Кукольный клуб (The Marionette Club), театральную группу для молодежи, усвоили новые языковые модели и стандарты поведения, что упростило им доступ в американский средний класс. Многим другим нравилась возможность просто играть в баскетбол или изучать танцы. Это были занятия, которые помогали сделать их жизнь более комфортной, что с самого начала было одной из воодушевляющих целей Аддамс[751].

Когда Аддамс осознала, что ее первоначальные культурные цели недостижимы для большинства местных жителей, которым не хватало образования, языковых навыков, свободного времени, а может, и просто желания их достичь, Халл-хаус разработал программы, которые больше способствовали общности между людьми. Театр, например, обещал сразу несколько форм сплочения: между членами клуба, актерами и зрителями, а также между резидентами и местными жителями. Однако видение искусства, которое Аддамс специально разработала для местного сообщества, не могло противостоять