Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

Категорически против секретарь ЦК по идеологии Михаил Зимянин: «От Боннэр никакой порядочности ожидать нельзя. Это зверюга в юбке, ставленница империализма».

Министр иностранных дел Шеварднадзе и члены политбюро Николай Рыжков и Гейдар Алиев за то, чтобы проявить гуманизм и выпустить Боннэр. Но партийный бетон отговаривает. Министр культуры Петр Демичев напоминает, что Горбачёву предстоит первый визит в новом статусе на Запад: у него назначены переговоры с президентами Франции и США. «Если отпустить Боннэр за границу до этого, то на Западе будет поднята шумная антисоветская кампания. Так что сделать это, наверное, лучше будет после визитов», — уверен Демичев.

Поскольку голоса делятся поровну, Горбачёв решает пока ничего не делать: «Подтвердим факт получения письма… Надо дать понять, что мы, мол, можем пойти навстречу просьбе о выезде Боннэр, но все будет зависеть от того, как будет вести себя сам Сахаров, а также от того, что будет делать за рубежом Боннэр. Пока целесообразно ограничиться этим».

5 сентября к Сахарову приезжает сотрудник КГБ, который передает условие Горбачёва: академик должен письменно гарантировать, что не будет требовать выезда за границу, а Боннэр обязана пообещать не встречаться за рубежом с представителями СМИ и не принимать участия в пресс-конференциях. Сахарова на три часа отпускают домой, и они с женой пишут заявления, что обещают выполнять условия. После этого академик возвращается в больницу и продолжает там голодать.

В начале сентября в Вашингтоне сын Боннэр Леша (уже женившийся на Лизе Алексеевой) объявляет голодовку: семья ничего не знает о состоянии здоровья родителей, сосланных в Горький. А 11 сентября обе палаты конгресса США принимают резолюцию с требованием к советским властям освободить Сахарова и Боннэр. Всё это сообщают по радио. Вражеские голоса, конечно, пытаются глушить, но и Сахаров, и Боннэр в курсе новостей — у академика в больнице даже приемник не отбирают. 

21 октября Боннэр срочно вызывают в горьковский ОВИР (отдел виз и регистраций). Там ей говорят: принято решение разрешить вам выезд в Америку, надо срочно принести фотографию, на 25 октября намечен вылет из Москвы. «Что? И не подумаю! — отвечает Боннэр. — Я уже столько месяцев мужа не видела. Пока я его не увижу и пока я с ним не поживу столько времени, сколько мне надо, чтобы убедиться, что он благополучен, я никуда не поеду! Мне на ваше разрешение насрать!»

Сотрудница ОВИРа несколько раз убегает позвонить по телефону. В итоге Боннэр, так и не сдав документы, уходит: «Я понимаю, что мы победили. Уже чувствую, что он будет дома». Действительно, через день Сахарова привозят из больницы. 

Муж уговаривает жену: не надо фокусничать, надо 25-го ехать. «Двадцать пятого? Хорошо, 25 ноября и поеду». На следующий день они вдвоем идут в ОВИР. Крики, скандал, телефонные звонки, Боннэр отказывается стоять в очереди. «Елена Георгиевна, вы вообще никуда не поедете с вашим поведением», — говорит ей сотрудник ОВИРа. Но все ее требования выполнены. От купленного ей билета в Москву Боннэр отказывается, говорит, что в помощи КГБ не нуждается, до Москвы доедет за свой счет. 

В оставшийся месяц Елена Боннэр готовит мужа к самостоятельной жизни: составляет ему краткую кулинарную книгу — как делать гречневую кашу, варить мясо, готовить щи и борщ, покупает едва ли не сотню носков. 25 ноября Боннэр прилетает в Москву и обнаруживает, что их квартира на Садовом кольце в полном запустении: окна распахнуты, внутри живут птицы. 

Спустя несколько лет Боннэр получит письмо от одной из медсестер, которая участвовала в насильственном кормлении Сахарова. Та напишет, что очень уважает и Сахарова, и Боннэр и благодарит судьбу за то, что она свела ее с таким великим человеком. 

Впрочем, не всем советским диссидентам везет так, как Сахарову. Украинский поэт Василь Стус тоже объявляет голодовку — только он находится в тюрьме под Пермью. Ему запрещают писать стихи и отправлять их родным, и он протестует против жестокого обращения. 4 сентября 1985 года он умирает в карцере. 

Стуса хоронят в безымянной могиле на территории колонии. Уже через четыре года его торжественно перезахоронят в Киеве, потом посмертно реабилитируют и даже присудят ему госпремию УССР.

«Куда уж ближе»

В мае 1985 года 29-летний экономист Анатолий Чубайс идет по Невскому проспекту в Ленинграде. Перед площадью Восстания он вдруг замечает столпотворение. Он не понимает, почему в рабочие часы среди бела дня в городе возникла такая толпа, и расспрашивает прохожих. Кто-то говорит, что приехал новый генеральный секретарь Горбачёв, неожиданно вышел на площадь и общается с народом — отвечает на вопросы желающих. Чубайс не верит, но все-таки пытается пролезть в самую гущу. Ему очень хочется добраться до Горбачёва и поговорить с ним. Но это, конечно, нереально — протолкнуться невозможно.

Прохожие Чубайса не обманули — генсек действительно решился на смелый экспромт. Около получаса он стоит в толпе и говорит с ленинградцами. «Будьте ближе к народу, и мы вас не подведем», — кричит ему одна женщина. «Куда уж ближе», — со смехом отвечает Горбачёв. Все хохочут. 

Все это время Горбачёва сопровождают несколько телеоператоров, которые стараются снимать его издалека или слева так, чтобы в кадр не попало родимое пятно на лысине. Замглавы Гостелерадио СССР Леонид Кравченко распоряжается смонтировать разговор Горбачёва с толпой. Видео получается превосходным: молодой и энергичный генсек выглядит как рок-звезда в окружении поклонников. Невозможно поверить, что так бывает: после череды малоподвижных престарелых вождей — живой человек, который общается с людьми на нормальном языке. Кравченко показывает запись самому Горбачёву и его жене — Раиса не может сдержать слез. «Надо, чтобы все это увидели», — говорит она, и тем же вечером полную версию выхода Горбачёва в народ показывают в программе «Время». Чубайс по телевизору смотрит разговор, в котором пытался поучаствовать, и так же, как и миллионы советских телезрителей, он потрясен. 

Впрочем, влюбленность советских телезрителей в Горбачёва продлится недолго. Только первые месяцы его способность говорить «без бумажки» будет восприниматься как чудо. Пройдет немного времени, и немощных Брежнева и Черненко все забудут — и тогда новый генсек будет восприниматься как человек, который очень много говорит: долго, страстно, но совершенно непонятно. Большинство телезрителей будут считать, что это просто пустая демагогия. Но в речи Горбачёва есть еще одна проблема: у него очень сильный южный акцент. Подобным образом говорят в Украине или на юге России. Советский Союз в этом смысле совсем не толерантная страна: нормой считается такой русский язык, на котором общаются в Ленинграде и Москве, а любой акцент считается постыдным. Поэтому то, что Горбачёв никогда не пытался избавиться от своего деревенского произношения, всех удивляет. Более того, Горбачёв еще очень часто ставит неправильные ударения даже в самых простых словах (в сложных — еще чаще), иногда он и вовсе изобретает свои, не существующие в русском языке термины. Это, конечно, создает имидж вовсе не молодого интеллектуала, а скорее выскочки-деревенщины, который любит выступать, но не всегда понимает, о чем говорит. 

Две самые известные ошибки Горбачёва: слова «нáчать» и «углýбить». Ближайший соратник Горбачёва Александр Яковлев (носитель другого, северорусского, но тоже деревенского акцента) будет со смехом рассказывать такой стишок