Океан звука: Эмбиентный звук и радикальное слушание в эпоху коммуникации - Дэвид Туп

гавк спустя долю секунды отзывается с той же силой на противоположном берегу реки. Уснуть почти невозможно. Вьется летучая мышь — то ли в самой лодке, то ли в моем воображении, а неподалеку какое-то животное громко фыркает, будто паровоз.

23 ноября. Мое лицо распухло до размеров футбольного мяча от укусов москитов. Эмилио Фуэнтес вернулся из Каракаса с посланием от антрополога Жака Лизо, ученика Клода Леви-Стросса. Автор прекрасной книги — «Рассказы яномами» — Лизо в сотрудничестве с Раулем Хельдом также снял сильный документальный фильм о шаманизме яномами — «Посвящение шамана». Мы можем навестить группы яномами, с которыми он работает, при условии, что с нами не будет макиритаре, поскольку аккультурированные макиритаре при первой возможности станут эксплуатировать беззащитных яномами. Мы держим путь к Маваке и близлежащей Таяри-тери — деревне яномами, где Лизо прожил шесть лет и где он снял «Посвящение шамана». Кажется, путешествие тянется целую вечность. Мы ненадолго останавливаемся, проплывая мимо группы индейцев яномами, которые запрыгивают в нашу лодку, тычут в нас пальцами и смеются. Когда гаснет свет, мы с шуршанием утыкаемся в небольшой песчаный пляж, и ко мне подбирается клаустрофобия. Я съедаю порцию риса с капустой, а затем прохожу ярдов десять — половину длины этой песчаной косы, — чтобы сесть и посмотреть на небо. В этой пустоте я не вижу ничего, кроме самого себя, смутных очертаний лодки и тысячи звезд. Лягушки и жабы нарушают тишину монотонным кваканьем «квок-квок», похожего на колокольчики звяканьем и взрывами пулеметного треска. Совсем близко, но невидимые, рыбы выпрыгивают из воды и с громким всплеском падают обратно в реку. Даже в этом идеальном зрелище из мерцания огней и звуковых фейерверков моя голова идет кругом в лихорадочном бреду от усталости и дезориентации.

24 ноября. У самой реки неподалеку от Маваки мы навещаем шамана по имени Торокоива, которого рекомендовал Жак Лизо. Он живет на небольшой расчищенной поляне из пяти жилищ с несколькими женщинами и детьми. Обрадовавшись тому, что мы «лизо-тери», он соглашается попеть и принять эбена. Этот галлюциноген изготавливают из измельченной в порошок коры деревьев вида Virola elongata, смешанной с толчеными семенами Anadenanthera peregrina, содержащими диметилтриптамины, которые по своей структуре напоминают серотонин — нейромедиатор, естественным образом присутствующий в мозге. Торокоива очень хочет заполучить новый гамак. Лишнего у нас нет, поэтому вместо этого мы сходимся на деньгах. Он раздевается до плавок и садится на корточки. Маленькая девочка вдувает ему в нос порошок эбена через длинную трубку, окутывая его голову зеленым облаком, отчего он морщится, и у него текут слюни. Он поет сильным голосом, который то и дело срывается на фальцет. С рычанием и криками он расхаживает взад и вперед, жестикулируя, иногда останавливаясь, чтобы взъерошить волосы мне или Нестору, и в конце концов присаживается на корточки рядом с одной из женщин, чтобы совершить над ней обряд исцеления.

После того как Торокоива съедает немного овсяной каши «Квакер», мы отправляемся с ним в Таяри-тери. У нас есть запись от Лизо, которую мы включаем Мачитоуэ — молодому человеку, записывавшему звук для «Посвящения шамана». Мачитоуэ соглашается проводить нас в Окамо, где живет Эмилио, но тем временем мы попадаем к самому началу группового камлания, которое ведет харизматичный пожилой шаман, самый могущественный в этих местах. После некоторых колебаний они решают, что мы можем записывать звук и фотографировать. В тени шабоно — огромного кругового жилища из наклонных пальмовых навесов, открытого небу в самом центре, — группа из шести шаманов принимает эбена. Посреди них сидит их пациент — болезненного вида мужчина в шортах. С силой вдуваемый через длинные тростниковые трубки порошок эбена вызывает позывы к рвоте, отплевывание, гримасы, рычание и саму рвоту. Звучат приглушенные, обрывочные песнопения; группа направляет воображаемые снаряды против своих врагов из невидимых духовых трубок и луков, призывая и подчиняя себе духов хекура, обитающих у них в груди; затем шаман берет настоящее оружие — лук с семифутовой стрелой, большое мачете, наконец, топор — и начинает свой танец, шагая взад-вперед, ритмично распевая, издавая звуки духов животных и птиц, превращаясь в духа хекура. Ритм взрывается криками. Он изгибает свое тело под немыслимыми углами, ступая по тропе шорори, которых Жак Лизо описывал как «водных демонов и владык подземного огня». Опасности этого странствия прорываются в наш мир. Он катается в пыли, растирая тело, пока демонический жар опаляет его кожу. Его песнопение, обращенное к моторери, листу духа вихря, срывается на вопли и жуткий, дрожащий фальцет.

Когда эбена начинает действовать в полную силу, остальные шаманы присоединяются к пению — с остекленевшими глазами, сплевывая, содрогаясь от позывов, громко изрыгая рвоту; нити соплей свисают из их носов, размазываясь по груди. Затем некоторые из них бегут на другую сторону шабоно, роя землю руками, колотя по высоким стенам из пальмовых навесов, крича и вопя в состоянии, близком к истерике. За этим следует взаимный массаж: так они успокаивают друг друга. Все аспекты этого хекурамоу глубоко символичны. Слизь, к примеру, не вытирают, поскольку считается, что это экскременты духов, обитающих в груди шамана. Демоны — это воры, которых подсылают враждебные шаманы, чтобы украсть нореши, то есть духовные части человеческих душ, особенно детских. Как колдуны, способные путешествовать по четырем уровням вселенной, погружаться в воплощения мифа и истории, парить в свободном пространстве и времени, шаманы берут на себя бремя ответственности перед своей общиной за возвращение этих душ. Исцеление представляет собой напряженный психодраматический театр жестокости, где больной становится полем битвы для жуткого противоборства прирученных и злокозненных духов. Кожа горит или сочится кровью, дует ветер, когда духи перемещаются вокруг; шаманы массируют своего пациента, извлекая злых духов через конечности, а затем отбрасывая или изрыгая их рвотой далеко от недужного человека. Это единственная форма медицины, традиционно используемая яномами. Как писал американский антрополог Наполеон Шаньон: «Они полагаются исключительно на исцеление, которое совершают шабори [шаманы], борясь со сверхъестественными недугами с помощью сверхъестественной медицины».

Как шаман, так и обитающие в нем его собственные духи хекура наслаждаются действием эбена. Встречи с миром духов не обязательно зависят от галлюциногенов, и все же посвящение шамана — это длительный и травматический процесс смерти и возрождения, перепрограммирование, которое приобщает человека к тайнам сложной, невидимой и изменчивой вселенной, которая в ином случае осталась бы скрытой. Необходимость для шамана удерживать опасных духов в собственном теле, усмиренных, но готовых вырваться на волю, имеет очевидное психологическое толкование. Мир целостен, но хрупок, и чтобы человеческое общество оставалось в равновесии с остальным