Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

Северо-Западный регион

Кривичи достаточно однозначно (за исключением мнений Е.А. Шмидта и В.В. Енукова) считаются этниконом, имеющим западнославянско-прибалтийское происхождение, с указанием на Висленско-Одерское междуречье и Мекленбург (Седов, 1989. С. 14; 1995. С. 216; Белецкий, 19806. С. 15) или конкретнее — на ареал суковской керамики (Белецкий, 19806. С. 10). Разница между взглядами В.В. Седова и С.Б. Белецкого — в определении времени и масштабов западнославянско-южнобалтийского влияния. По С.Б. Белецкому, оно хронологически совпадает со скандинавским, приводит к становлению Пскова как раннегородского центра на рубеже IX–X вв. и заменяет здесь латгалов как этникос (Белецкий, 19806. С. 15). Отмечается сильное западнобалтское промежуточное воздействие (Петрухин, 1995а. С. 216). Правда, некоторые исследователи четко отделяют население Изборска-Пскова от кривичей, что не позволяет однозначно распространить этногенетические (прибалто-славянские и западнобалтские) построения, достаточно обоснованные для первых, на вторых (смоленско-полоцких кривичей), хотя, заметим, В.В. Седов не менее убедительно доказывает обратное (Седов, 1981. С. 7–10).

Единственной отправной точкой для характеристики потестарной организации кривичей до появления у них ранних городов-протогосударств (Псков (Изборск), Полоцк[101], Смоленск) может стать их этническое имя, дополненное возможным этническим источником их потестарных традиций. Этноним «кривичи» имеет балтское происхождение, в первоначальной транскрипции — «криве», «кривай» (Хабургаев, 1979. С. 196). Исследователь, однако, никак не атрибутирует термин. Позволим высказать предположение о его связи именно с формой первоначальной потестарной организации кривичей, до появления у них ранних (прото) городов-протогосударств и фиксируемой летописью княжеской власти (для Изборска и Полоцка — основанной полулегендарными «пришельцами») (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7, 23 об.).

Единственная, по нашему мнению, приемлемая этимология слова, сознательно присвоенного латгалами своим славянским соседям, и неосознанно, без понимания семантики, воспринятая русским летописцем, может восходить к западнобалтскому обозначению верховного жреца, обладавшего и высшей административной властью — Криве-Кривайтиса (Кулаков, 1994. С. 143, 151). Другое дело, что теократия, стоявшая во главе протогосударства — религиозной общины, не обязательно могла быть всеобщей и единственной. Возможна структура типа ирландской, когда «имперский», «федеральный» характер имела корпорация друидов, но в ячейках накинутой ими на всю страну сети помещались отдельные королевства-«вождества» (Шкунаев, 1991). Допустим и лютический вариант (Ронин, Флоря, 1991. С. 117–118), только наоборот: последовательное размещение во времени потестарно-религиозной организации и княжений-«вождеств»; или прусский: постоянная оппозиция дружины и ее вождей («нобилей») и возглавляемого Криве-Кривайтисом религиозного протогосударства[102].

Конкретные культы, объединявшие всех кривичей (но были ли они?), вряд ли можно установить.

Северный регион

Словене, Новгород, Рюриково городище, «Северная конфедерация», Новгородское государство — понятия взаимосвязанные, но не взаимозаменяемые. Вопрос об их соотношении давно является дискуссионным и явно не близок к окончательному решению. Нам важно установить потестарную структуру только словен, хотя в состав гипотетической «Северной», или Новгородской, «конфедерации» (позднее — Новгородской республики) входили и иные этнические компоненты, зато не все словене, фактически до основания Рюриком — по летописи — Новгорода. Однако данных об этом почти не сохранилось: прослеживается лишь четкая родовая структура — «вста род на род» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7), хотя в НПЛ — «всташа град на град» (Л. 29 об.). Тем не менее видимых противоречий в этих двух версиях событий нет: грады могли быть резиденцией правящей верхушки родов или, в зависимости от их размеров, всего рода. С учетом более поздней социальной структуры Новгородской республики и гипотезы Янина — Алешковского об образовании Новгорода можно предположить, что выделялись «благородные» роды, монополия на власть которых, как и у полян, обосновывалась правом первопоселения.

Что касается самого Новгорода, то его политическая история и структура вплоть до XI в. покрыты мраком неизвестности. Учитывая его топографию и потенциальное развитие, возможно соотнести ранние этапы его истории с таким земледельческим городом-государством, как Эдо, расширившимся затем до государства-мегаобщины Бенин (Бондаренко, 1993).

Сходятся внешние атрибуты обоснования власти: легенды о трех братьях-первоправителях, о приглашении иноземной династии. Похожи территориальное устройство как столицы, так и всего государства. Единственно, что имеются кардинальные различия в социальной структуре и в деталях оформления властных структур, системы правления. Для Новгорода, впрочем, имеется не меньше археологических и исторических оснований для «бинарного» (связанного с фратриями), а не «триарного» подразделения города в этнопотестарном аспекте. Тем не менее поразительное сходство внешних символов позволяет с определенной долей уверенности сопоставить достаточно хорошо освещенные ранние страницы истории Бенина с политической историей и структурой Новгорода конца IX и X вв., как предположительно синхростадиальные и типологически если не однородные, то близкие. Это — поселение «благородной» верхушки нескольких родов в одном центре, причем каждый из них сохранил связи и контроль над определенным участком сельской округи (ср. новгородские пятины и пять концов Новгорода). Это — выбор правителя только «первопоселенцами», но не из своего состава. Это — наличие в Эдо ремесленно-торгового населения, проживавшего между «родовыми» кварталами и позднее добившегося участия в управлении (их старейшина был главой ополчения, ср. с новгородским тысяцким). Это — наличие на окраинах «пригородов» и колоний, подчиненных не одному из обладавших властью родов, но непосредственно правителю и его родственникам, а также «вождеств»-субгосударств (ср. некоторые «пригороды» Новгорода — Псков, Ладога, обладавшие своими органами управления, и «пермские» княжества, платившие дань в Новгород). Впрочем, в этих аспектах Новгород сближается с такими сложными, первоначально торговыми городами-государствами древности и Средневековья, как Карфаген и Венеция, а также с земледельческой державой ацтеков этапа «сложных вождеств» с особым статусом столицы.

Сходство наблюдается и в характере политических процессов: это внутренние конфликты, разрешаемые путем борьбы, но, в конечном итоге, достижение компромиссов и проведение реформ. В этом плане интересны ранние реформы Бенина, предоставившие часть «политических» прав представителям неблагородных родов и отдавшие под их управление ополчение и часть «колоний». В Новгороде трансформация статуса тысяцкого и представленных им слоев населения оказалась как бы «за кадром», исключая события 1088–1089 гг., связанные с выбором тысяцкого на вече.

Существенные отличия (кроме социальных): механизм выборов и лишения власти правителя; характерное для потестарных традиций Черной Африки религиозно-мистическое обоснование и атрибутированное оформление власти; статус монарха и топографическое расположение его резиденции. Так, в Эдо дворец обы всегда находился в центре города, между родовыми кварталами и под их контролем, в Новгороде же аналогичный период был весьма краток (не весь XI в.).

В этой связи важен статус Рюрикова городища, особенно на раннем этапе (до конца IX в.). Очевидно, что это резиденция предводителя одной из варяжских дружин и одновременно торговая фактория — эмпорий (Носов, 1990. С. 190), возможно, первоначально (до середины IX в.) подчиненная в административном отношении Ладоге. Однако и это городище, и сама Ладога связаны уже не со «славянской», а с «русской» проблематикой. Именно Рюриково городище становится столицей одной из трех групп русов (по восточным источникам 2-й традиции — ал-Истахри, Ибн