Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

судебном процессе над Генри Сачевереллом, пламенным сторонником тори, грозой религиозной терпимости, позднее якобитом, самым скандально мятежным проповедником своей эпохи. Проблемы ему доставили не столько публичные проповеди, сколько их публикация и распространение: если в устной форме их слышали лишь несколько сотен мужчин и женщин, то в печатном виде они доходили до четверти миллиона человек. К концу века это различие только усилилось. За исключением редких преследований за подстрекательские высказывания, внимание правоохранительных органов переключилось на письменные и опубликованные документы. После 1800 г. в Англии почти никого уже не привлекали к суду за сказанные слова, даже если кто-то восхвалял Наполеона, поносил короля или желал «снести голову принцу-регенту».

Язык самих законов отражал это изменение. В Соединенных Штатах закон о подстрекательстве 1798 г. тоже криминализировал «написание, произнесение или публикацию любых лживых, скандальных и злонамеренных сочинений против правительства». До 1700 г. термины «произнесение» и «публикация» часто относились к устным высказываниям. Но теперь, несмотря на то что кое-кто еще подвергался преследованию за слова, в самом законе упоминались только письменные или печатные тексты. В целом «слова сказанные просто исчезают, – пояснил один из авторитетных юристов в 1801 г., – а написанные… могут нанести долговременный ущерб». В Великобритании в манифесте 1792 г. против подстрекательства к мятежу устные высказывания вообще игнорировались, а речь шла только о «сочинениях… напечатанных, изданных и активно распространяемых». Закон о государственной измене и подстрекательстве 1795 г. формально охватывал «написание, печать, проповедь или иное выступление», но более тяжким считалось преступление, совершенное лишь путем «написания или печати». В поздних актах о государственной измене и подстрекательстве, принятых в 1817 и 1819 гг., об устных высказываниях вообще не упоминалось.

Это было эпохальное изменение. Раньше считалось само собой разумеющимся, что произнесение подстрекательских слов является нарушением порядка и спокойствия. Однако с начала XVIII в. сила устного слова все больше обесценивалась по сравнению с другими видами коммуникации – будь то рукопись, печать, газетная публикация, фильм, радиовещание или интернет. Уже во времена викторианства стало правилом, что устные высказывания заслуживают порицания только в том случае, если они влекут за собой определенное действие – фактическое нарушение порядка. Само по себе высказывание, казалось, уже не способно серьезно нарушить что-либо.

Безусловно, эта общая тенденция сопровождается множеством оговорок. На протяжении всего XVIII в. и впоследствии устное слово оставалось влиятельным, потенциально опасным и подлежащим ограничению в самых разных обстоятельствах, даже при избытке печатных изданий. С 1737 г. вплоть до 1968 г. тексты всех пьес, публично исполняемых в Великобритании, должны были предварительно утверждаться государственным цензором: публичные высказывания со сцены считались особенно действенными. В 1694 и 1746 гг. в Англии также были приняты новые законы против богохульной брани. Кроме того, помимо официальных юридических и государственных ограничений, на формирование стиля устного общения людей сильно влияют общепринятые нормы поведения.

Как бы то ни было, в итоге сложилось принципиально новое, отличное от прежнего отношение к слову – признание того, что письменное изложение взглядов, а особенно печать, является более мощным средством выражения мнения, чем устное высказывание. Такой взгляд не обесценивал слово по сравнению с другими поступками, а скорее подчеркивал, что разные средства коммуникации имеют разный масштаб, охват и силу воздействия и что нормы обращения с высказыванием должны это учитывать. Это важный вывод. В отличие от этого, более позднее представление о том, что все высказывания, независимо от их формы, можно воспринимать как, по сути, безвредные по сравнению с действиями, является куда более грубым и явно сомнительным.

Какой бы ни была интеллектуальная генеалогия этих идей, только в XIX в. англоязычные народы стали в массе своей считать, что «если палки и камни могут сломать кости, то слова не причиняют вреда». Впервые эта поговорка была зафиксирована в 1862 г. Сегодня именно такое отношение воспринимается как норма. В современном представлении слова, особенно сказанные, отличаются от физических действий и несравненно менее сильны. Но это прямо противоположно традиционному, старому мнению о том, что «словом можно и кости переломать».

ПЕЧАТЬ, ДЕНЬГИ И КЛАССОВАЯ ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ

К XIX в. тот факт, что печатное слово стало гораздо более мощным средством передачи информации, чем рукописное или устное, уже широко признавался в дискуссиях о свободе печати. Но влияние этой перемены на большинство теорий в данной области было минимальным. С одной стороны, осознание силы печати проявлялось в каждом практическом ограничении и жалобе на ее излишнюю вольность: критики неизменно выделяли это средство распространения информации как источник зла. С другой стороны, защитники свободы слова продолжали объединять в одно целое устное, рукописное и печатное выражение мнения, порой замечая, но никогда не принимая всерьез их различия. Эту позицию олицетворял энтузиазм Джона Стюарта Милля в отношении «прессы, прежде всего периодической» как самой могущественной и прогрессивной силы в обществе. «Истинные политические союзы Англии – это газеты, – восторженно писал он в эссе 1840 г. – Именно они сообщают каждому, что чувствуют все остальные и как они готовы действовать. Именно благодаря им народ, можно сказать, узнает о собственных желаниях». Несмотря на свой более поздний скепсис относительно того, как общественное мнение душит интеллектуальную оригинальность, Милль так и не обратил его в критику средств массовой информации, предпочитая и дальше в традиционном стиле восхвалять прессу как проводник «общественного мнения… высшую силу» и бастион против тирании государства.

Вместе с тем Милль не мог не понимать, что в действительности рынок печатной продукции – это беспощадная, меркантильная среда. Он вырос под крылом отца, который сделал состояние на сочинении материалов для широкой публики. Сам Милль был опытным рецензентом, анонимным пропагандистом Ост-Индской компании, а также проницательным, тонко ориентирующимся на аудиторию автором. («Чем больше я думаю о плане книги о свободе, тем больше убеждаюсь в том, что ее будут читать и что она станет сенсацией», – писал он жене Гарриет в 1855 г., предвкушая огромные продажи.) Но поскольку Милль и другие либеральные мыслители XIX в. формулировали свои аргументы о свободе выражения мнений главным образом через противопоставление коллективных и индивидуальных прав, власти и народа, их модели неизменно игнорировали важнейшую посредническую роль СМИ в формировании общественных дискуссий[9]. В результате теория свободы слова все больше расходилась с реальностью коммерческого рынка.

Впрочем, эту проблему вряд ли можно назвать свежей. Коммерциализация новостей началась еще до появления печатного станка, и новаторская теория свободы слова Тренчарда и Гордона 1720-х гг. уже формировалась в условиях продажной политической печати той эпохи. По мере того как рынок новостей рос, его коммерческий характер становился все более явным. В 1781 г. в Англии и Уэльсе выходило 76 местных и национальных газет и периодических изданий, а к 1851 г. одних лишь газет насчитывалось 561. Уровень провалов оставался высоким (только в 1832 г. было запущено 250 новых изданий, большинство из которых вскоре