Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

историю, как обещал Ленин, а глубокой несвободой, диктатурой коммунистической партии и ее аналогов в Советском Союзе, вассальных государствах Восточной Европы, множестве постколониальных стран повсюду, а сегодня прежде всего в материковом Китае, где действует самая изощренная из когда-либо существовавших систем цензуры. Это места, в которых инакомыслие считается тяжким преступлением.

«Гражданам Китайской Народной Республики, – гласит статья 35 действующей конституции, – гарантируется свобода слова [и] печати». Однако последующие статьи уточняют, что эти права строго ограничены: граждане обязаны «обеспечивать единство страны», «уважать принципы социальной этики» и отстаивать «честь и интересы Родины». Прежде всего, как гласит статья 51, «осуществление гражданами Китайской Народной Республики своих свобод и прав не должно наносить ущерба интересам государства, общества и коллектива». Именно Коммунистическая партия решает, какие взгляды может или не может выражать человек. На практике это означает, что все издательства находятся в собственности или под контролем государства, а редакторы тщательно фильтруют публикуемый контент. Пользователи интернета в значительной мере отрезаны от некитайских сайтов, активность которых подвергается жесткому мониторингу и цензуре – как автоматически (путем блокировки тысяч «чувствительных» ключевых слов и выражений, например «Тяньаньмэнь 1989»), так и руками миллионной армии невидимых цензоров, которые следят за высказываниями в интернете и удаляют недозволенное. Как и в случае предварительной цензуры, осуществляемой редакторами печатных и электронных изданий, эти постфактум-корректоры действуют по указаниям национальной сети цензурных бюро, находящейся в конечном счете под контролем партийного отдела пропаганды.

Налицо грандиозный исторический парадокс. Марксисты начинали с критики очевидных пороков капиталистической системы СМИ: подлинная свобода печати, на их взгляд, означала создание рынка идей, свободного от развращающего влияния денег. Однако, свергнув капитализм и полностью изменив экономику издательского дела, они в итоге пришли к оправданию более жесткой цензуры – главным образом на том основании, что даже в условиях социалистической диктатуры без нее не избежать возврата буржуазных доктрин, способных вновь развратить людей и ввести их в заблуждение. В 1921 г., когда другой большевистский лидер призвал Ленина восстановить свободу печати, тот ответил, что эта идея по своей сути «антипролетарская». «Лозунг "свобода печати" стал великим мировым девизом на исходе Средневековья, оставался таковым вплоть до XIX в., – объяснял он, – и по-прежнему жив за пределами России. Во всем мире, где есть капиталисты, свобода печати означает свободу скупать газеты, покупать журналистов, подкупать и фабриковать "общественное мнение" в интересах буржуазии». Поэтому, если восстановить ее в России, «свобода печати станет оружием в руках мировой буржуазии. Она не мертва, она жива. Она затаилась поблизости и наблюдает», готовая наброситься и раздавить революцию. «Мы не желаем совершать самоубийство и поэтому не сделаем этого».

Спустя столетие тот же самый параноидальный страх перед народным суждением продолжает определять медиаполитику Коммунистической партии Китая – и он лишь усилился после страшного предостережения в виде краха Советского Союза из-за ослабления цензуры в 1980-е гг. В апреле 2013 г., в начале очередной кампании подавления свободы выражения мнений, из Центрального комитета партии по стране была разослана секретная «Директива о текущем состоянии идеологической сферы» с целью борьбы с «западными антикитайскими силами и внутренними "диссидентами", активно пытающимися проникнуть в идеологическую сферу Китая и бросить вызов нашей основной идеологии». Среди важнейших идеологических опасностей в документе особо выделялась западная концепция свободы прессы. Подчеркивалось, что необходимо отвергнуть ее и твердо придерживаться «марксистской точки зрения на новости… [и] свободу печати», иначе в идеологию проникнут еще более разрушительные идеи:

Высшая цель пропаганды западного взгляда на средства массовой информации заключается в том, чтобы навязать принцип абстрактной и абсолютной свободы печати, выступить против руководящей роли партии в СМИ и пробить брешь, через которую сможет проникнуть враждебная идеология… Перед лицом таких угроз мы не должны терять бдительность и самоуспокаиваться.

Как граждане в таких обществах понимают свободу слова? В первые десятилетия существования Советского Союза даже инакомыслящие обсуждали ее преимущественно с классовой точки зрения. В 1921 г. одним из главных требований восставших матросов Кронштадта было «предоставление свободы слова и печати рабочим и крестьянам, анархистам и левым социалистическим партиям» – то есть речь шла о коллективном, а не индивидуальном праве. Примерно в то же время Гавриил Мясников, первый видный большевик, исключенный из партии, также выступал за свободу выражения мнений с позиции социальных групп (сначала он требовал этого для всех – «от монархистов до анархистов включительно», а позднее только для пролетариата, но не для буржуазии). В 1936 г. новая сталинская конституция помимо сохранения гарантии доступа народа к типографиям, бумаге и другим материалам добавляла, что каждый гражданин имеет право на свободу слова и печати, но «в соответствии с интересами трудящихся и с целью укрепления социалистического строя». Лишь немногие смельчаки попытались воспользоваться этим для критики властей, гораздо больше было тех, кто жаловался, будто такая формулировка отдает буржуазной идеей универсальных, личных, а не классовых прав, – чаще всего говорили, что только крестьяне и рабочие заслуживают свободы слова.

К 1960–1970-м гг. такой корпоративный подход стал отходить на второй план, но в традиционном советском понимании права человека по-прежнему были не чем-то неотъемлемым, а даром государства. Права человека воспринимались не как естественные или отдельные от государства, а частью социальной системы и сопровождались обязанностями перед коллективом.

В результате даже диссиденты того периода, выступавшие против цензуры и за расширение свободы выражения мнений, обосновывали свои требования совсем не так, как было принято в западной культуре. Когда в 1968 г. диссидент, физик Андрей Сахаров выделил три главные угрозы свободе мысли в Советском Союзе, он поставил подавление государством художественного и политического самовыражения в один ряд с «умышленным одурманиванием с помощью массовой культуры» и влиянием «трусливых, эгоистичных и мещанских идеологий». Главное его предложение заключалось в замене «безответственной и иррациональной цензуры» новым «специальным законом о печати и информации». Такой закон должен был «ясно и убедительно определить, что можно, а что нельзя печатать, возложить ответственность на компетентных лиц под общественным контролем», способствовать общественному прогрессу и «обеспечить материальные условия для свободы мысли». Сам Сахаров и другие также использовали самиздат для распространения своих идей. Вместо того чтобы требовать от государства создания условий для свободного самовыражения, они печатали тексты на пишущих машинках под копирку и подпольно распространяли их. Помимо призывов к обеспечению свободы слова как личного права они формулировали ее и как коллективную социальную практику, но в публичной сфере, находящейся вне контроля государства.

В целом, как бы они ни роптали на цензуру, серьезные писатели в коммунистических государствах обычно испытывали глубокое презрение к западной концепции свободы печати. «Литература в ГДР выполняет особую функцию, гораздо более важную, чем в западных странах, – объясняла журналисту в 1984 г. восточногерманская писательница-диссидентка Криста Вольф. – Я не знаю ни одной страны в мире, где