Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

не было бы идеологической или рыночной цензуры». Писательский труд, безусловно, везде связан с системными ограничениями: «свобода печати» – всего лишь эвфемизм для экономической цензуры, под гнетом которой находятся западные авторы. После падения коммунизма писатель Йон Эрпенбек отмечал, что при восточногерманском режиме он испытал на себе все формы государственного давления, но западная система оказалась хуже: «Нет такой формы цензуры, которая была бы столь разрушительной, столь губительной для личности и для литературы в целом, как жестокая рыночная цензура». Многие его соотечественники соглашались с этим: рыночная цензура не только губит качество литературы, она сильнее, навязчивее уничтожает человеческое достоинство.

Существуют очевидные параллели между теорией и практикой тоталитарного режима цензуры в XX и XXI вв., с одной стороны, и контролем над публичными высказываниями и публикациями в доиндустриальном мире – с другой. И одно и второе вело к ограничению свободы выражения мнений ради общественного блага, было авторитарным и противоположным современной западной модели свободы выражения мнений. Вместе с тем и то и другое ставит перед нами фундаментальный вопрос: как быть с истиной? Как ее защищать и продвигать? Легко не согласиться с тоталитарным ответом: партия решает, что является истиной, доводит ее до масс и подавляет возражения. Но этот вопрос остается важным, особенно в условиях все более фрагментированного западного рынка СМИ, которым движут жажда прибыли, краткосрочное внимание и партийные интересы. Кто из нас действительно верит, что Руперт Мердок, Илон Маск, Марк Цукерберг или хедж-фонд, владеющий местной газетой, ценят стремление к истине больше, чем собственные финансовые и политические интересы? А ведь именно эти люди в итоге оказывают наибольшее влияние на западный медиаландшафт и информационный рацион.

Идея о том, что журналисты и СМИ должны быть нейтральными проводниками истины, имеет долгую историю как риторический лозунг, но на практике это гораздо более позднее и хрупкое изобретение. Лишь в XX в. газеты и вещательные компании по всему миру начали формализовать свою ответственность перед обществом, институционализировать журналистскую подготовку, проверять факты, разделять редакционные и коммерческие решения, вводить другие протоколы, призванные обеспечить правдивое и объективное освещение событий. Конечно, даже тогда существовало противоречие между подобными устремлениями и зависимостью СМИ от рекламодателей, социальных и политических пристрастий владельцев и сотрудников, а также рыночной конкуренции. Сегодня, даже если какие-то формы этого идеала еще сохраняются, золотой век доинтернетовского представления о нейтральности, объективности и авторитете в СМИ, по сути, остался в прошлом.

Цифровая революция и появление новых корпоративных гигантов, таких как Google и Facebook, разрушили бизнес-модель, которая существовала в ту эпоху, переманив рекламодателей и фактически заставив прессу раздавать свои продукты почти бесплатно. Хуже того, приравняв все новости к некой универсальной «информации» безотносительно ее источника и обеспечив поток дешевых материалов, конкурирующих за внимание и влияние с традиционными изданиями, эти платформы уничтожили статус последних как авторитетных толкователей текущих событий и профессиональных арбитров истины. В мире, где новости и их интерпретация демократизировались и превратились в онлайн-хаос, а главные цифровые привратники не считают нужным бороться с ложью и дезинформацией, различать и сопоставлять факты стало еще сложнее, чем прежде.

Как и раньше, часть современной журналистики создает правдивую и качественную информацию о мире. Не все крупные новостные агентства ориентированы исключительно на прибыль. Во многих странах есть общественное телевидение и радио, и большинство государств регулируют частное владение средствами массовой информации хотя бы для того, чтобы не допустить появления монополий. Некоторые ведущие медиаорганизации вроде газеты The Guardian принадлежат некоммерческим фондам, оберегающим редакционную независимость и защищающим издания от коммерческого и политического давления. Газета Financial Times ныне находится в руках японской корпорации, которая сама организована как кооператив сотрудников. Даже приобретение медиахолдингов олигархами не всегда объясняется стремлением исключительно к прибыли или власти. Для некоторых лиц и семей управление местными или национальными информационными каналами, как минимум отчасти, является вопросом служения обществу. Например, нынешние миллиардеры, владеющие газетами Los Angeles Times и The Washington Post, вмешиваются в редакционную политику этих изданий – иногда неловко, иногда вызывая откровенное осуждение. Но приобретение этих брендов и готовность тратить большие деньги на их поддержку также свидетельствуют о признании ими публичной ценности независимой прессы.

Однако все это составляет лишь дорогой, небольшой и стремительно сокращающийся уголок рынка. Гораздо большая часть того, что сегодня называют печатными, телевизионными и онлайновыми новостями, представляет собой низкосортный мусор и откровенную дезинформацию. «Реальная оппозиция – это социальные сети, – признался после выборов 2016 г. политический советник Дональда Трампа Стив Бэннон, – и справиться с ними можно, лишь заполнив эту зону дерьмом». Эта тактика оказалась выигрышной и с тех пор не раз повторялась другими. Возникает вопрос, как в таких обстоятельствах наши безоговорочные апелляции к свободе слова и печати, формально применимые ко всем, реально защищают истину – и уж тем более способствуют ее торжеству? Или же – на деле – достигают обратного? Современные западные концепции свободы слова, с их акцентом на индивидуальных правах и относительным пренебрежением общественным благом и реалиями медиаландшафта, крайне плохо приспособлены к решению этой жизненно важной задачи.

АРГУМЕНТЫ ИНТЕРПРЕТАТОРОВ ПЕРВОЙ ПОПРАВКИ

Так было не всегда, даже в Соединенных Штатах. История современной доктрины Первой поправки часто преподносится как героическая сага о всеамериканском прогрессе. Якобы с 1919 г. череда блестящих судей Верховного суда занималась вопросом свободы слова, постепенно уточняя свои взгляды и шаг за шагом совершенствуя определение того, что на самом деле подразумевает Первая поправка, а именно право личности выражать свое мнение, независимо от его содержания.

Однако такая современная интерпретация, исключающая коллективные права, вопросы содержания высказываний и соображения общественного блага, на самом деле довольно недавнее явление. На протяжении большей части XX в. американская юриспруденция и общественное мнение двигались в противоположном направлении: их внимание было сосредоточено на вреде, причиняемом определенными видами высказываний, правах групп и неравенстве в медийном пространстве. До 1960-х гг. взгляды американцев на эти вопросы оставались в целом сопоставимыми с позициями других западных стран (включая, как мы уже видели, запрет языка ненависти), лишь после этого их подходы резко разошлись. Одной из ключевых причин этой любопытной траектории – и, по сути, главным фактором, из-за которого Верховный суд занялся переосмыслением Первой поправки в конце 1910-х гг., – стали теоретические поиски и активность социалистов, коммунистов и других левых групп в США и по всему миру. Другими словами, современное изложение Первой поправки – это не национальный феномен, а международная история. Ее первые новации появились не столько по инициативе судей, сколько с подачи левых юристов и активистов. И без потрясшего мир большевистского переворота современная американская доктрина свободы слова, скорее всего, выглядела бы совсем иначе.

В апреле 1917 г. Соединенные Штаты вступили