Рильке жив. Воспоминания. Книга 2 - Морис Бетц

встречает на модном приеме в венецианском салоне и которая поет неизвестную немецкую песню с такой совершенной простотой, что он не может не думать об Абелоне[41]. Меня долгое время удерживали эти строфы, особенно стремление воспроизвести внутреннее движение, ритм и, насколько возможно, рифму, как того хотел Рильке. Мой предварительный вариант нас не удовлетворил, и мы договорились еще раз вернуться к нему.

Тем временем Рильке рассказывал мне о Венеции, о суровой и жесткой реальности этого города, который он видел иными глазами, чем большинство воспевавших его романтиков. Это был кристалл, созданный упорной волей тех, кто сотворил это чудо из ничего, из лагун и болот. В городе, который он знал и любил, не было ни малейшего томления или меланхолии. Это была вовсе не «мягкая, опиумная Венеция предрассудков», где некоторые ищут лишь «легкого и вознаграждающего обморока гондол». Он чувствовал ее суровый нрав, ее скрытую энергию и дух, «более сильный, чем аромат благоухающих земель»; ему не нравилось, что характер этого города может быть настолько превратно истолкован.

Запомнилось то утро, которое мы провели вместе в последний раз. Я слышал его речь, но меня тревожила и отвлекала смутная грусть, которую я испытывал при мысли о нашей предстоящей разлуке. Рильке выразил желание отметить счастливое завершение нашего долгого труда обедом, на который он также пригласил Баладину Клоссовскую и мою жену. Через несколько дней после нашего последнего чтения он написал мне:

Отель «Фойот», 33, улица Турнон

Дорогой друг,

Думаю, мне удалось (по крайней мере, если не вкралось слишком много ошибок) избавить Вас от необходимости заново знакомиться с двумя песенными строфами из второго тома «Мальте». Вот мой перевод! Его преимущество, как мне кажется, в том, что он точно передает ритмический импульс, который в немецком тексте позволяет голосу молодой девушки возвышаться над прозой и освобождаться от нее.

Ниже приводится перевод, который Рильке добавил к своему письму и который я воспроизвел без изменений во французском издании «Записок»:

Toi, à qui je ne confie pas

mes longues nuits sans repos,

Toi qui me rends si tendrement las,

me berçant comme un berceau;

Toi qui me caches tes insomnies,

dis, si nous supportions

cette soif qui nous magnifie,

sans abandon?

…

Car rapelle-toi les amants,

comme le mensonge les surprend

à l’heure des confessions.

…

…

…

Toi seule, tu fais partie de ma solitude pure.

Tu te transformes en tout: tu es ce murmure

ou ce parfum aérien.

Entre mes bras: quel abîme qui s’abreuve de pertes.

Ils ne t’ont point retenue, et c’est grâce à cela, certes,

qu’à jamais je te tiens.

В том же письме он вернулся к одной детали другого предложения, которую мы уже обсуждали:

А что касается пятна на паркетном полу: что, если вместо «physionomie» мы подумаем о «profil»?

Наконец, он предложил место встречи для запланированного обеда:

И по поводу нашего обеда: подойдет ли Вам вторник (23 июня)? Позволю себе попросить Вас и Вашу жену встретиться со мной в «Фойоте» в половине двенадцатого; мы могли бы либо остаться там, либо пойти вместе в другой ресторан, в зависимости от настроения на тот момент.

Сердечно пожимаю Вашу руку.

Р. М. Рильке

В последний раз, когда Рильке посетил меня, мы снова заговорили о Венеции, и я показал ему небольшую книгу, которую Люсьен Фабр только что опубликовал под названием «Низость Венеции»[42]. В ней он развернул настоящий судебный процесс против города, в котором «ничто непредвиденное не воспламеняет дух», и который является ничем иным, как «ложной видимостью, отсутствием культуры и тисками на сердце». Хотя то немногое, что я прочитал из нее, оставило Рильке совершенно равнодушным, он попросил меня одолжить ему книгу и в то утро взял ее с собой.

В последующие недели мы больше не имели возможности обсудить основные пункты обвинения Фабра. Лишь через несколько месяцев после отъезда Рильке из Парижа я получил брошюру обратно в запечатанном конверте. Рильке приложил к нему картонный листок, на котором было написано:

Госпожа Клоссовска вернула Вам книги, которые Вы мне одолжили; осталась одна, которая, по безобидной случайности, путешествовала со мной: она возвращается к Вам и просит прощения за свой побег. Р.

Рильке позволил книге высказаться самой за себя, а сам промолчал. Похоже, обвинение Фабра не заслуживало иного ответа, кроме молчания.

В последние недели его пребывания в Париже мне удавалось видеться с Рильке только через большие промежутки времени и редко наедине. Один раз – у издателя «Записок», в «Эмиль-Поле», где мы договорились подписать контракт вместе с Эдмоном Жалу, который в то время был литературным директором этого издательства. В другой раз я сопровождал Рильке на приеме в Фонде Карнеги. В парадных залах дворца на бульваре Сен-Жермен он выглядел совершенно потерянным и по-настоящему испуганным. Эдмон Жалу, который в то время уже был нацелен на Академию, с улыбкой выдержал натиск присутствующих профессоров, министров и дипломатов.

Зажатый в себе Рильке искал лицо друга, предлог, чтобы отвлечься от назойливого любопытства. Эти парадные постановки угнетали его. Но ради своей славы он вынужден был мириться с ними и иногда вполне благодушно предавался подобным вещам, даже если они в той или иной степени смущали его. Несколько дней спустя мы обедали в ресторане на Монмартре с Фредериком Лефевром, который опубликовал интервью с ним в «Литературных новостях»; под перекрестным огнем наших вопросов Рильке не слишком упрямился.[43]

Райнер Мария Рильке и Баладина Клоссовска

Перед этим, однако, мы устроили «наш обед», чтобы отпраздновать счастливое завершение работы над «Записками». Мы собрались в «Бёф а ля мод» [Boeuf à la mode] на улице Валуа, в особом зале на втором этаже, обставленном ангелами работы Буше и удивительными диванами из розового шелка. Рильке был непринужденно весел: он с удовольствием сам выбирал вина, охотно дегустировал крепкое бургундское и с энтузиазмом сравнивал достоинства испанских и французских дынь; на протяжении всего застолья он являл нам незнакомого, жизнерадостного Рильке. Баладина Клоссовска и моя жена приняли участие в трапезе, которая затянулась до позднего вечера. Затем Рильке покинул нас, так как ему нужно было идти к портному. Он почти забыл об этой встрече, которая лишила его возможности прогуляться до дворца Пале-Рояль; госпожа Клоссовска вовремя напомнила ему о ней.

В судьбе случаются такие провалы, в которых человек исчезает

Наступило лето, и Париж опустел. Раз или два я видел Рильке в Люксембургском саду, идущего слегка покачивающейся походкой по аллее или огибающего ряды сложенных стульев. Среди цветущих кустов олеандра, на фоне пестрого великолепия густых зарослей индийского тростника и шалфея и постепенно проступающих из утреннего тумана лужаек он всякий раз отыскивал поручни своих любимых балюстрад, которые были такой же высоты, как и его письменный стол, и на которые он мог опереться, чтобы записать пару мыслей или строф в свою карманную книжечку.

Теперь, когда я прогуливаюсь по той же дорожке между клумбами с фуксиями и прудами у фонтана Марии Медичи, я порою встречаю еще одну тень, чье таинственно отзывающееся эхом присутствие под