Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

Круг знакомых и диапазон его общения с людьми самых разных профессий и сословий был необычайно широк. Среди его приятелей были такие колоритные личности, как художник-декоратор императорских театров В. С. Внуков, знаток жизни рыб и рыбной ловли; старший брандмейстер ярмарочной пожарной команды А. Ф. Красавин (в бытность Е. Иванова начальником вольной пожарной дружины), «футурист жизни, русский йог» Владимир Гольцшмидт, математический вундеркинд Володя Зубрицкий, цирюльник и парикмахер В. Л. Лукин, «последний факир» Д. И. Лонго (1872–1977), ресторанный повар и самоучка-драматург Я. Дьяков. В редакцию его журнала за многочисленными пернатыми приходил ухаживать «доктор птиц» с Трубной площади Игнашка, бывший домовладелец; одно время к Е. Иванову ходила целая группа обитателей ночлежек (в конце концов они его обокрали). На одной из фотографий рядом с ним запечатлен известный авантюрист граф Н. Г. Тулуз-Лотрек-Савин, бывший корнет гвардии, а потом британский и американский подданный, карточный игрок и шулер, театрал; судился за оскорбление царской фамилии, одно время выдавал себя за потомка болгарских царей и «претендовал» на болгарский престол и т. п.

И конечно, старики. Интерес к ним он пронес сквозь всю жизнь. Меж его знакомых было множество людей, родившихся в первой половине XIX в., а один из них, фельдфебель Зорин, бывший будочник, был участником войны 1812 г. Этот старый солдат, писал Е. Иванов, «с гордостью готовился к выступлению на юбилейных торжествах в память Отечественной войны и поражения Наполеона. На груди его красовалось восемнадцать крестов и медалей, а в память бытности старшим будочником сохранял он нарукавные нашивки. От него мне удалось много почерпнуть для своих бытовых записей» [475].

Волга и Заволжье, Нижний Новгород, где до двадцати шести лет прожил Е. Иванов, долгие годы были как бы заповедной территорией старого русского быта, песен, обрядов, старинных ремесел. Нижегородские купцы, бывалые люди, старики-мастеровые, мужики, посетители его двоюродного деда, П. Г. Суслова, ходатая по крестьянским земельным делам, – вот круг людей, хорошо знакомых ему с детства. «Люди, люди всех видов, состояний и возрастов, – вспоминал позже Е. Иванов о родном городе. – Грузчики с „ярмом” для таскания тяжестей и железным крючком на веревочном обрыве, матросы буксирных пароходов в клеенчатом картузе, воры; просто бездомные и не могущие найти заработка; опустившиеся до последней степени, с разбитым до ссадин и кровоподтеков лицом, простоволосые проститутки; спившиеся мастеровые; холодные тверские сапожники – в фартуке, с сумкой через плечо и железной „ногой” на деревянном шестике» [476].

При самом первом знакомстве с работой Е. Иванова во всем ее объеме (издана пока лишь ее часть) в памяти сразу всплывает имя его земляка – замечательного писателя и знатока поволжского и заволжского быта, жизни старообрядцев, купцов, крестьян, мелких торговцев, ремесленников П. И. Мельникова (Андрея Печерского). Материал в какой-то мере совпадает, но сразу видны и отличия, которые и говорят о своеобразии подхода Иванова. Мельников-Печерский, как и ученые-фольклористы, особое внимание уделял, так сказать, празднично-игровой стороне жизни крестьян. Он подробно описывал колядки, купальские игры, свадьбы, крестины, в его романах мы найдем десятки подлинных песен, бывальщин, заговоров. Вспомним хотя бы замечательные по выразительности образцы «вещбы», вложенные в уста знахарки Егорихи в романе «В лесах», или «наговор» Дарьи Сергеевны в романе «На горах». Собственно ремёсла и связанное с ними слово интересуют Мельникова-Печерского уже гораздо меньше.

Е. Иванова в первую очередь как раз интересует ремесло, повседневный труд народа. Исходя из положения, обоснованного в трудах выдающихся русских ученых Ф. И. Буслаева, А. Н. Веселовского, И. И. Срезневского, А. А. Потебни, А. А. Шахматова, что история слова – это история народа, его жизни и быта, Е. Иванов рассматривает слово вместе с бытовыми реалиями, предметами повседневного обихода, постоянно окружающими человека на работе и в частной жизни, вместе с конкретными трудовыми ситуациями – как сказал бы языковед, в единстве лингвистических и экстралингвистических характеристик. Его книга – своеобразная энциклопедия ремесел, многие из которых уже навсегда исчезли. Выразительно и живописно изображает Е. Иванов процесс работы людей самых разных профессий. Вот, например, как точно и наглядно описывает он во второй части книги труд обечников, или обечаечников, – мастеров по изготовлению деревянных ободьев для сит и решет: «Спилок осинового дерева по кругу делился и распиливался на шесть «горбушин», которые помещались в жарко натопленную печь, отвечавшую по размерам общему количеству заготовленного материала. Здесь дерево „запаривалось”, „томилось”, или „нежилось”, в продолжение десяти – шестнадцати часов, в зависимости от его сорта и крепости. Размягченные от тепла „горбушины” дерком разделяли на „лубы”, или пласты: вбивая в делаемые им углубления клинья, „клянки”, таким путем окончательно раздирали его на части. Пластины „приравнивали” ножом, „стригли”, ровняли их края и основательно прочищали скобелем, утоньшая в концах. Первая заготовка пластины вновь поступала „на томление в вар”, то есть опускалась в кипящую воду особого, помещавшегося возле печи чана и „мучилась” над „пылом”. Троекратное повторение процедуры окончательно размягчало их, и каждая пластина в отдельности перегибалась на „мялке”, то есть на укрепленном в стояках бруске, имевшем два сквозных, соответствовавших ширине пластины отверстия, из которых одно было несколько у́же другого. Вводя в более широкое всю пластину, утоньшенные концы ее закрепляли с двух сторон в свободном прорезе, догибая их впоследствии руками, сортируя и „бунтуя” или увязывая в десятки».

Не менее выразительно описывается процесс производства скорняка – мочка сырья в прудах и канавах, мездрение (очищение шкуры от остатков мяса и жира), замачивание в квасцах и т. п. Да что там говорить, когда едва ли не поэтически изображается процесс шитья обыкновенных сапог: «Вначале кожу распаривали, „разрыхляли” в теплой воде и „тянули” гвоздями на „вытяжной доске”. Высушенную на печке или на солнце кожу „заминали”, мяли вручную с помощью „быков” и основательно „дегтярили”, то есть промазывали дегтем. Выкроив „по мере”, „ладили”, шили голенища, „поднаряд”, „задники”, „тянули” клещами на колодку, вшивали стельку, притачивали подошву, набивали подметки, строчили или „ладили” задники и „накрепляли” каблук. Для любителей ставили еще железную подковку. После этого следовали: „обряд”, „зачистка”, „выгон”, отделка начисто, завершавшаяся скоблением рашпилем, полировкой и „покрышкой” лаком. Как говорили сами мастера, инструмент „не больно велик: отводочка для строки, шильце на строчку, на стельку, подборное на подошву, нож, клещи, молоток и стрекуны-подпилочки…”» Вспоминаются очерки замечательного знатока русского слова и быта С. В. Максимова – его знаменитые описанья, как плетут лапти, бьют баклуши, как устроена прядильная канатная снасть.

У Е. Иванова находим описание таких редких, а для нашего современника совершенно экзотических профессий, как смотрители часовен для мертвых тел, дегтекуры, живодеры, или кошатники (со всеми кошмарными подробностями этой ужасной профессии), обечники, воскобойники и многие другие.

Описывая старую Москву, изображая жизнь и быт представителей ее многочисленных профессий – букинистов, антиквариев-иконников, парикмахеров, лоточников, могильщиков, официантов, автор пристально внимателен к обстановке, интерьеру, одежде, инструментам и инвентарю. Современному читателю любопытно