Волк в овчарне - Макс Мах

жизнью мальчика ему не удастся. Он и так уже упустил момент, когда Поттер познакомился и сблизился с Бойдом и начал меняться в неприемлемом для директора направлении. Признание же Блэка отцом Гарри полностью выбивало почву из-под ног Великого Светлого. И в голову к мальчику он полез, чтобы, во-первых, выяснить, как так вышло, и во-вторых, попытаться воздействовать на приоритеты и базовые ценности мальчика. Он же еще ребенок, и даже если Бойд и Блэки его распропагандировали, ничего в мозгу Поттера еще не устоялось, а значит все еще поддается воздействию. Это-то все понятно, непонятно другое: что, черт возьми, нужно Дамблдору от мальчика. В чем состоит для директора сакральная ценность Поттера? Он ведь не единственный сирота в Хогвартсе, так отчего все раз за разом сходится именно на нем?

Увы, Эрвин не знал ответов на эти вопросы, однако у него имелись на этот счет некоторые подозрения. Другое дело, что по случаю всех этих разборок между попечителями и директором, Эрвин снова задался вопросом к самому себе.

«А оно мне надо?»

И в самом деле, нужен ли ему мелкий Поттер? Важен ли он для Эрвина? И, если все-таки нужен и важен, то насколько? Настолько, что Эрвин готов по мере своих сил помочь, но не перенапрягаясь, разумеется? Или настолько, что готов вложиться по полной? Эрвин Грин мог предположить, что некоторая опека над мальчишкой ему лично не навредит, в особенности, если учитывать будущие выгоды от «дружбы» с таким человеком, как Мальчик-Который-Выжил-и-Теперь-Непременно-Станет-Лордом-Поттером. К тому же он за прошедшее время как-то привык к своему подопечному, и даже более того, его опека над мальчиком Гарри явно не носила меркантильного характера, в любом смысле этого слова. Эрвин не искал в дружбе с Поттером выгоды. Он просто о нем заботился.

Не менее интересно обстояли дела с его отношением к Беллатрикс. Если отбросить всякие глупости, - типа, «как это невовремя» и «она же маленькая», - то получалось, что он ее любит именно так, как взрослый мужчина может любить взрослую женщину. Любит и хочет, и, вероятно, добьется, если не будет тупить и тормозить, задаваясь несвоевременными вопросами типа, «а не педофил ли я часом»?

«Не педофил ты Эрвин, а мудак, - сказал он себе с той циничной откровенностью, с которой можно говорить только с самим собой. - Гребанный русский интеллигент с руками по локоть в крови!»

Самое любопытное, что у Эрвина нашлось время, - и место, - на обдумывание всех этих вопросов. И не только, потому что никто из больничного крыла расходиться не желал, устроив дискуссию с угрозами и оскорблениями прямо в кабинете мадам Помфри, а потому что участвовать в склоке Эрвин не мог, даже если бы захотел. Возрастом не вышел. Поэтому они с Беллой устроились в одном из «отнорков» длинного зала, в котором размещалось больничное крыло, огородились ширмами и делали домашнее задание. Писали эссе, помогая друг другу, комментировали параграфы из учебника по Защите и аккуратно тренировали трансфигурационные пасы. Аккуратно – это значит без «спецэффектов», без грома и молний, и прочей пиротехники. А само колдовство, пусть оно и не приветствовалось без присмотра старших, засечь никто не мог. Так и сидели, пока не ожил Мальчик-Который-Выжил. Очнулся он то ли, потому что время пришло, то ли, потому что целитель из Мунго поспособствовал, но, в любом случае, его возвращение автоматически прекратило бурные дебаты, имевшие место в кабинете мадам Помфри, и положили начало новой фазе конфликта.

Судя по кислому выражению лица директора, Дамблдор очень сильно рассчитывал на то, что Поттер или помрет, или забудет, что и кем было сказано в кабинете директора. Но не срослось. Поттер снова выжил и, как только очнулся и понял, где он находится и почему, попросту рассвирепел и, разумеется, заговорил. Эрвин, подглядывавший за происходящим в щель между ширмами, должен был не без гордости признать, что его старания не пропали даром. Поттер вел себя совсем не так, как можно было бы ожидать от затюканного родственниками-маглами одиннадцатилетнего мальчика. Правда, был несколько излишне возбужден, но тут следовало принимать в расчет его возраст и нынешние весьма проблемные обстоятельства. Так что Эрвин простил другу его неуместную горячность и постоянное перескакивание с темы на тему, узнав из его дерганного и ни разу не плавного рассказа, что Дамблдор попытался дезавуировать «все измышления мистера Поттера о его героических родителях». Поттер говорил о том, что знал, ссылаясь на дневники матери и завещание деда. Дамблдор небрежно отмахивался от его «поспешных суждений», «детских фантазий» и «ошибочного понимания юридических текстов». И чем дольше длился их разговор, тем больше Поттер выходил из себя. Скорее всего, именно этого и добивался директор. Интервенция в сознание находящегося на грани истерики ребенка должна была пройти легче, чем вторжение в спокойный разум. Но Дамблдор не учел наличие блокиратора в крови Гарри и, опознав серьгу, как артефакт, не определил мощность этого щита. Сейчас же он активно пытался запутать ребенка и выдать рассказ Поттера за «поток нездорового сознания». Тем более удивительно, что Гарри сумел взять себя в руки. Он замолчал. Посидел, успокаивая дыхание, а потом сделал свое самое сильное заявление.

- Если Блэк не мой отец, я хочу видеть доказательство этому. Его отцовство было определено чарами и зельем Родства крови. Это факт. Предъявите свой факт, господин директор, потому что ваши утверждения голословны.

- Мальчик мой… - попробовал перебить его директор, но Поттер не поддался.

- Все слова уже сказаны, - сказал он. – Я хочу видеть факты. И еще одно. Если Блэк виновен, докажите мне это. Я хочу видеть следственное дело и стенограмму суда над ним. Пока вы мне их не продемонстрируете, я буду считать, что вы лжете.

- Тебе нельзя читать эти документы…

- Слова, - пренебрежительно усмехнулся мальчик. – А я требую фактов!

К сожалению, это было единственное, что он мог требовать, и единственное, в чем его могли поддержать Попечительский Совет и Департамент Магического правопорядка. А в остальном… Бодался теленок с дубом. Это как раз о Поттере, Бойде и всех, всех, всех. Дамблдор скала, а все их усилия всего лишь волны, накатывающие на эту скалу. Так что ничем особенным случившийся кризис не разрешился, разве что Визенгамоту и Министерству пришлось дать ход делу Блэка-Поттера, и ржавые колеса магического делопроизводства со скрипом и скрежетом пришли наконец в движение.