Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

увы, этот довод для некоторых из нас, литераторов, не кажется убедительным, и на свет выходят книги, которые, так и чувствуется, написаны не для обычного читателя, испокон веков любящего найти в книге какое-то — широко понимаемое — удовольствие для себя, а для некоего воображаемого служебного лица, для некоего регистратора, ставящего в какой-то — тоже воображаемой — ведомости галочки, обозначающие: «есть — нет», «отображено — не отображено», «затронуто — не затронуто»…

Не эти ли серые, никого не радующие книги породили невеселую шутку о «волевом читателе»? Но если быть человеколюбивым, то надо и «волевого» пожалеть — всем хочется читать интересное.

ЗАСЕКА

Иногда о хорошей, талантливой книге читатель говорит:

— Первые сорок страниц (или тридцать, двадцать, десять, пять) трудно читать. Просто невозможно! Не понимаешь, с кем происходит, когда происходит, где происходит… Какая-то муть! Но зато потом интересно. Нельзя оторваться.

Конечно, устраивать засеки и завалы перед входом в свой роман или повесть — нехорошо. Но все же раз есть «зато» — читатель как-то прощает эти сооружения.

Однако этот странный прием, который у мастеров получается по недосмотру, иногда как бы ободряет молодых умельцев, и тогда за одной засекой усердно сооружается вторая, а там — третья… И каково положение нас, читателей: пробираешься сквозь чащобу день, другой, а свет не брезжит, долгоожидаемое «зато» не появляется.

В старину на народных гуляньях устанавливали высокий шест, на верхушке которого был привязан мешок с поросенком. Шест натирали мылом, чтоб не так просто можно было лезть по нему. Но, конечно, находился удалец-молодец, который достигал верхушки шеста, и его ловкость всегда была вознаграждена.

Да и как же иначе? Окажись мешок пустым, установителю-устроителю шеста пришлось бы туго…

МЕЧТА

…У окна курительной комнаты стояла группа молодых, только-только начинающих литераторов. Каждым из них было написано лишь два, три, четыре рассказа, но разговор зашел уже о книгах, о сборниках.

Сперва спорили о том, сколько в печатном листе машинописных страниц: двадцать две или двадцать четыре; потом — сколько авторских листов может быть в «самой маленькой» книге, которую издательство смогло бы принять в печать, в частности, согласятся ли читать в издательстве, если представить менее десяти рассказов; затем — как назвать сборник, если все рассказы в нем разные, и так далее…

И вот в споре, в препирательстве эта первая книга родилась. Она возникла в воображении — небольшая, в прекрасном переплете, на прекрасной бумаге, с прекрасными иллюстрациями.

Нашелся в группе и человек практический — заговорили о тираже, о гонораре, о рецензиях. Другой размечтался о том, как книга, сияя глянцем переплета, будет лежать на громадной, освещенной солнцем витрине книжного магазина, как автору будут жать руки, поздравлять…

Раздался и такой голос:

— Не знаю, братцы, как вы, но моя мечта — это не витрина, не поздравления, и не тираж, и не гонорар, а вот такая, представьте, тихая сценка: вы, скажем, сидите в поезде, в трамвае или в московском метро и вдруг видите в чьих-то руках раскрытую вашу книгу. Вашу книгу! И какую! Без глянца, уже растрепанную, уже зачитанную… Я не знаю, но, по-моему, большего, лучшего счастья и желать нельзя…

ОБ ОБЩЕДОСТУПНОСТИ

Говорят, что истинное искусство — общедоступно: каждый и всякий, поймет и оценит его.

Да, конечно, однако не в равном объеме поймет, в неравном объеме оценит. Степень восприимчивости, душевной тонкости, степень жизненного опыта, несомненно, скажутся тут. И получится, что в одном и том же предмете искусства один поймет и оценит только какую-то часть, другой — более значительную часть, третий — еще большую и так далее.

Следовательно, можно ли говорить о простой и легкой общедоступности? Равной для всех общедоступности?

Можно проследить на примере. Пятнадцатилетний мальчик, читающий, скажем, сцену скачек в «Анне Карениной», поймет и оценит перипетии самих скачек: одна лошадь вырвалась вперед, другая отстала, Фру-Фру падает, рыжий жеребец Махотина обгоняет ее…

Через десять лет тот же читатель той же сцены, помимо картины скачек, почувствует еще смятение, беспокойство Анны. Еще через десять лет — тридцатипятилетний человек — на тех же страницах, кроме скачек и Анны, найдет, примет к сердцу ревность и страдания Каренина. И так далее…

И кто знает, может, все очарование упомянутого эпизода на скаковом поле (да и всего романа), весь художественный объем его будет по-настоящему понят и оценен в еще более зрелые годы.

Речь идет не только о возрасте — то есть о ступенях жизненного опыта, но и о ступенях душевной восприимчивости читателя. Ведь встречаются люди, которые и в сорок лет ничего, кроме лошадей — опережающих и отстающих, — не увидят в приведенном эпизоде. Есть забытое изречение: «Habent sua fata libelli pro capite lectoris» («Книги имеют свои судьбы в зависимости от головы читателя»).

Если так, если искусство не всем и каждому открывается в полном объеме, то есть ли разница между истинным искусством и искусством неистинным — формалистическим, абстрактным и т. д.?

Да, конечно! Первое — истинное — хотя и в неравной мере, но понимается, ценится каждым; второе — в равной мере — никем! (Если, конечно, не считать всевозможных самоутешительных и самоусладительных утверждений «знатоков» в обратном.)

ЭПИГОНЫ

Слово это означает «творчески несамостоятельный последователь», но лучше его перевести как «преувеличитель», ибо именно преувеличением эпигон выдает себя. Мэтр, например, пишет короткой фразой, и ему, предположим, ставят это в заслугу. Его ученик-эпигон тотчас начинает сочинять фразы еще более короткие, кратчайшие. Или другое: мэтр употребляет громоздкие периоды — его эпигон закатывает периоды тяжелейшие, «с перекуром». Мэтр подробно описывает лужайку в лесу, эпигон — все лужайки. Мэтр — одежду героя, эпигон — и то, что лежит у героя в кармане.

Если б мы хотели увидеть работу эпигонов зрительно, осязаемо, то надо обратиться к модам. Например, клеш на мужских брюках, появившийся в годы первой мировой войны, был довольно скромным, сдержанным. Но тогдашние стиляги (эпигоны тож!) разогнали его до размеров юбок, носимых на каждой ноге. Береты начала тридцатых годов женщины надевали чуть набок. Но люди плохого вкуса старались увеличить эту кокетливую подробность, и берет — когда пришло время — кончил свою жизнь в провинции, находясь уже в отвесном состоянии: хитрой прищепкой местные кокетки прижимали его к уху.

Если бы эпигоны были в технике, то мы, вероятно, имели бы иголки с двумя ушками, испепеляющие утюги, автомобили с пятью колесами (а велосипеды — с одним!), канавокопатели, прорывающие пропасти, будильники с пушечными выстрелами и т. д.

Наталья Гончарова чуть-чуть косила глазами, и, по словам современников, это придавало ей еще большее очарование. Ее же сестра Екатерина косила сильно, и это, конечно, не придавало, а отнимало. Так сама природа показывает границу меры и