Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Прежде чем дать собаке кость, N долго мусолит ее в руках, показывает окружающим, ласково называя кость «вкусной косточкой». Он радуется не за собаку, которой достанется эта кость, а за себя, что он такой добрый, такой щедрый, такой необыкновенный…

И вот, представьте, что этого человека повышают по службе или дают ему какую-нибудь похвальную грамоту, и он вдруг… молчит. Не ходит, не рассказывает, не показывает.

Может ли это быть? Позволит ли его натура усидеть ему на месте?

Нет, это, конечно, выглядело бы противоестественно. А в искусстве, к сожалению, можно встретиться с авторским произволом, когда художником руководит не правдивость, естественность образа, а какие-то другие соображения. Пренебрежение же природой характера всегда приводит к фальши.

Несколько лет назад демонстрировался австрийский фильм «Я и моя жена». Главный герой («Я») был показан как человек строгих, пуританских правил, с характером замкнутым, необщительным, даже мрачным. На протяжении почти всего фильма мы видели его в роли неумолимого семейного деспота.

В конце же фильма, под влиянием разных событий, он «перестраивается» — становится добрее, снисходительнее к семье, к окружающим. Но как режиссер это показал? Если бы он исходил из природы характера героя, то достаточно было бы этому неулыбе вдруг улыбнуться, позволить домочадцам то, что раньше запрещал, то есть «перестроиться» в духе своего характера.

Куда там! Режиссера почему-то соблазнила возможность резкого, противоестественного сдвига: на протяжении 9/10 фильма фигурировал мрачный деспот, и вдруг на последних кадрах он становится балаганным паяцем. В сумасшедшем ритме этот паяц выплясывает какой-то идиотский танец, выкатывает глаза, разражается безумным хохотом и т. д. Становится просто неудобно за артиста.

В результате фильм испорчен. Только одно утешение — еще раз подтвердилось старое положение: никаких «вдруг», чуждых духу характера героя, не бывает. Как река: она может выйти из берегов, но не из русла.

О ДИАЛОГЕ И БОЛТОВНЕ

Вы посмотрите на страницы этой рукописи! Абзац — тире, абзац — тире, и так страница за страницей идет прямая речь, идут «разговоры». Но что это дает? Характеризует говорящих? Передает их мысли, чувства? Объясняет события? Двигает сюжет? Развивает тему?

Увы, нет… В бытовом отношении — это, может быть, нормальный разговор, но в литературном — болтовня.

Одна девушка, учащаяся на стенографических курсах, решила для практики записать разговор отца, матери и старшей сестры за полдня, с момента возвращения их с работы.

Что же получилось?

Во-первых, очень много: за пять часов ее родители и сестра — отнюдь не отличавшиеся разговорчивостью — «наговорили» две толстые тетради. Во-вторых, никакого содержания, ничего характерного, присущего именно этим людям, именно их жизни в записанном почти не оказалось — все было заполнено обиходными словами, важными, нужными в быту, но совершенно пустыми, не интересными для постороннего глаза и слуха.

Всякие такие выражения, как «закрой форточку», «где-то наш консервный нож?», «видела сегодня Марью Степановну», «дождь, кажется, прошел», «что у нас к чаю?» и т. д. и т. п., ничего не давали воображению, никак не аттестовали ни говоривших, ни прожитый ими день, то есть не представляли никакой литературной ценности.

Ну, конечно, за некоторыми исключениями. Например, отец сказал: «Надо было бы промолчать, сдипломатничать, а я не мог, не утерпел…» И еще две-три реплики, как-то отражающие характер говорящего.

Так и в этой рукописи. Герои говорят много, охотно, со стенографической щедростью, но… зря, ибо их словопрения, за редким исключением, тоже не несут никаких изобразительных функций.

Вспомним сцену из «Мужиков» Чехова. Больной, без денег, ресторанный лакей Николай Чикильдеев с семьей приехал из Москвы в деревню. «…Дома и хворать легче и жить дешевле; и недаром говорится: дома стены помогают». Но дома, в деревне, Чикильдеев встречает страшную нищету, дикость, убожество.

«Печь покосилась, бревна в стенах лежали криво, и казалось, что изба сию минуту развалится. В переднем углу, возле иконы, были наклеены бутылочные ярлыки и обрывки газетной бумаги — это вместо картин. Бедность, бедность! Из взрослых никого не было дома. Все жали. На печи сидела девочка лет восьми, белоголовая, немытая, равнодушная; она даже не взглянула на вошедших. Внизу терлась о рогач белая кошка».

К этим бутылочным ярлыкам вместо картин, к этой немытой равнодушной девочке автор присоединяет великолепный по выражению диалог:

«…Внизу терлась о рогач белая кошка.

— Кис-кис! — поманила ее Саша. — Кис!

— Она у нас не слышит, — сказала девочка. — Оглохла.

— Отчего?

— Так, побили.

Николай и Ольга с первого взгляда поняли, какая тут жизнь…»

И читатели, конечно, тоже поняли: все убого, неприглядно, и как решающее завершение картины дикой, несчастной жизни — диалог двух девочек о кошке, которую так прибили, что она оглохла. Этот диалог превосходен: он краток, выразителен, и при будничности, обиходности его он целеустремлен, то есть убедительно «работает» на тему сцены (дикая, несчастная жизнь). Однако для литераторов, прибегающих к болтливому, многословному диалогу, такой разговор девочек, вероятно, показался бы недостаточным. И можно представить, как сделали бы это они. Например:

«— Здравствуй, девочка! — сказала бы тогда Саша.

— Здрасст…

— Как тебя зовут?

— Мотя. А тебя?

— Саша.

— Сколько тебе лет?

— Восемь.

— В школу ходишь?

— Не… А ты?

— А я хожу… А где твои папа и мама? — спросила бы тогда Саша.

— Известно где — в поле…

— Что же они там делают?

— Известно что… Жнут…»

И так далее. Возможно, что до главного — до глухой кошки — речь бы и не дошла, а если бы и дошла, то эта важная для характеристики обстановки подробность потонула бы в мусоре ненужных слов или таких слов, которые уместнее, экономнее было бы дать не в диалоге, а в авторском описании, что, кстати, и сделано в «Мужиках»: о возрасте девочки, о том, где ее родители, мы узнаем из описания.

АФОРИЗМОНОСЦЫ

Но досадна и другая крайность, когда диалог (будь то в прозе или в пьесе) так отобран, так отцежен, что теряет простоту, естественность. Реплики подаются как бы на блюде — смотрите, любуйтесь…

Из таких блюд самым удивительным и странным является блюдо, уставленное плодами глубокомыслия, значительности и даже мудрости. Герои не говорят, а изрекают афоризмы, крылатые слова, кокетливые умности. Будь то академик или плотник, будь то сезонник или инженер — все они вдруг пыжатся говорить крайне умно, значительно, афористично. Читателю так и хочется («Какой ум! Какой ум!») схватить карандаш и поскорее записать сие мудрое изречение.

А зачем все это? Верим ли мы этим афоризмоносцам? Не дурная ли это литературщина?

Самое комичное, самое нелепое в этом надуманном литературном