Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

что полюбила она Пьера; знаем, как и почему Пьер сделал предложение Элен, почему полюбил Наташу. То же самое мы можем сказать и о Гурове и Анне Сергеевне из «Дамы с собачкой», об Аксинье и Григории из «Тихого Дона», о Шелехове и Жеке из «Севастополя» и т. д. и т. п. Объектом любви обычно являются не только внешний, но, главным образом, внутренний облик героя — его действительные или кажущиеся душевные качества.

Но, увы, не всегда. Нередко встречаются произведения, где автор почему-то ограничился лишь внешними причинами возникновения любви. Она его полюбила за «синие глаза», а он ее — за «звонкий смех». Или что-то вроде этого. А то еще проще: молодой человек понравился девушке потому, что во время театрального антракта… пригласил в буфет.

Не мало ли этого: глаза, смех, буфет? Не убого ли то чувство, которое удовлетворяется подобным? Спору нет: в жизни, в действительности с этого малозначащего может начаться родник большого чувства, но какой влюбленный не заметит у «нее» самые отменные качества души и характера? Если их нет, он мысленно наградит ее ими. То же самое сделает и она. Позже они, может быть, разочаруются друг в друге, но избежать этого, ограничиться синими глазами, звонким смехом или бутылкой ситро в буфете можно лишь тогда, когда автор видит жизнь только во внешнем ее проявлении или — что еще непростительнее — не старается представить себя в роли героя, то есть, попросту говоря, почему-то не хочет вспомнить, оживить свои переживания и ощущения в подобных обстоятельствах.

Мы начали с утверждения, что к чувству любви в искусстве мы более строги, чем в жизни. Видимо, это происходит потому, что у комментатора жизни и у человека искусства разные задачи. Первый может ограничиться своим удивлением: «Любовь — ничего не поделаешь!»; второй же — художник — должен познать, понять явление, объяснить его мнимую загадочность.

ГИБЕЛЬ ГЕРОЯ

Время от времени на последних страницах газет можно прочесть печальные строки: «Нелепая смерть вырвала из наших рядов…»

Да, конечно, «нелепая». Но это — в жизни. А в литературе ничего «нелепого» не бывает. И так же, как в жизни, мы обычно не спрашиваем объяснений и мотивировок, почему «он» и «она» полюбили друг друга, а в художественном произведении ждем их, так и тут: из жизни человек уходит ничего не объясняя, но из произведения герой, прежде чем уйти, должен дать почувствовать читателю, что это не случайно, что это не «несчастный случай» из хроники происшествий.

Запомнились два рассказа.

Задолго до войны в одном из областных альманахов был напечатан такой рассказ.

…Молодой человек и девушка, встретившись, прекрасно проводят день и, расставаясь на одной из московских улиц, назначают на завтра новое свидание. Молодой человек садится в летний, с открытыми окнами трамвай, и когда вагон трогается, он, чтоб еще раз взглянуть на любимую и помахать ей рукой, сильно высовывается из окна и ударяется головой о чугунный столб, несущий трамвайные провода (в то время эти столбы стояли в Москве посреди улицы, между трамвайными путями).

Вот и все! Молодого человека не стало — завтрашнее свидание не состоялось…

Странное, удивительное чувство порождал этот рассказ. Идея его? Замысел? Тема? Зачем? Почему?.. Если бы это напечатали петитом в хронике происшествий, все было бы на месте, понятно. Но тогда надо бы этот печальный случай изложить намного короче, протокольней. К чему, например, описывать красоты летнего дня, милый щебет влюбленных, зачем было вникать в их чувства?..

Но нет, это было художественное произведение, значит, в нем должна содержаться какая-то мысль. Но неужели такая: все в мире бренно, глупо, нелепо — сейчас человек целовался с любимой, был счастлив, мечтал о завтрашнем свидании, но… чугунный столб — и все кончилось…

Нет, автор, конечно, был далек от такой мысли, и мы, возражаем против нее не потому, что она напоминает далеко отставших от нашего времени Арцыбашева и Леонида Андреева, а потому, что эта мысль — если так можно сказать — нехудожественна, ибо она идет на поводу слепого случая жизни. В самом деле, не надо быть художником, не надо писать рассказ, чтоб, прочтя любую хронику о любом несчастном случае, прийти к этой общедоступной сентенции! Это фотография жизни (а слепых, несчастных, нелепых случаев всегда много!), лишь тронутая красками непритязательного художника.

Ощущение ненужности, нехудожественности остается после такого рассказа. И, конечно, мы возвращаемся к прежнему нашему желанию — к естественному желанию — историю с чугунным столбом лучше все же было поместить в лапидарной, информационной хронике происшествия.

И второй рассказ.

Весной 1918 года Париж с дистанции 120 километров обстреливался знаменитой немецкой пушкой «Длинная Берта». В тридцатых годах, работая над романом «Маска», где одна из глав была посвящена этому событию, автору этих строк пришлось познакомиться со всеми наличными материалами, касающимися и этого загадочного орудия, и обстановки, создавшейся в то время в столице Франции.

Среди материалов оказался и рассказ Ромена Роллана «Пьер и Люс». Кратко напомню его содержание.

…Они полюбили друг друга, но полюбили в дни, трудные для любви. В неведомый миг, без предупреждения, без «воздушной тревоги» прилетали неведомые снаряды и разрывались то там, то здесь. Сотни тысяч парижан покинули столицу. Но Пьер и Люс бродили по Парижу — отрешенные от войны, от «Длинной Берты», от смятения в городе. Они полны были своей любовью. Но любовь зародилась не вовремя, она не могла долго цвести, она была обречена… Так и было — она погибла под одним из снарядов, прилетевших из 120-километрового далека…

Вот это-то, конечно, был не «несчастный случай», и переместить его в хронику происшествий нельзя.

ВЕРНОСТЬ НАТУРЕ

Ни одно малое или большое литературное сборище не обходится без укоризненных голосов о том, что многие литераторы не знают жизни.

Так ли это? Неужели есть люди, живущие с закрытыми глазами, за закрытыми окнами? Нет, подобные оригиналы — если только они не старомодные отшельники и затворники — не существуют. Все люди — в том числе и литераторы — знают жизнь. Но вот вопрос: какую? Ту ли жизнь, которой они живут, которую видят вокруг, или другую жизнь, о которой они собираются написать рассказ, повесть, роман и за изучением которой обычно надлежит отправиться в путь?

Непонятно? Разве есть какие-то две «жизни», из которых только одна достойна быть изображенной в художественной литературе? Разве есть две группы советских людей, из которых одна считается «первостепенной», а другая — «второстепенной»?

К сожалению, у литературных нянек получается именно так. По их мнению, достойна, солидна, общественно значима только та жизнь, которая не рядом с литераторами, а та, которую надо специально изучать — специально расспрашивать «первостепенных»