Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Уж кто-кто, а Толстой мог бы позволить себе написать бессюжетный роман… Нет, не позволял.

МАТЬ ТЕНИ

…Среди сеанса вдруг в публике началось волнение. Нет, не потому, что драма, страсти… На экране появилась какая-то плачущая молодая женщина, и в зале раздались голоса:

— Чего это она? О чем это она?

Свет не без добрых людей — из передних рядов кто-то догадливый помог:

— Как о чем? — громко сказал он. — Она узнала, что подводная лодка не может всплыть. А у дамочки там кто-то остался.

— Кто остался?

— Да будто жених, не то брат…

— Какой жених?

— Да сама-то она кто?

Но на этот вопрос и сам благодетель из передних рядов не мог ответить.

И вот плачущая женщина уже исчезла, на экране промелькнуло немало других кадров, когда в зале все же нашелся прозорливец, который, радуясь своей сообразительности, объявил во всеуслышание:

— Так ведь это та девушка, которая, помните, в начале картины прошлась с моряком по аллейке приморского сада и сказала ему не то «да, буду», не то «нет, не буду»… А вот теперь она об этом моряке горевала.

Но на этом испытание зрителей на памятливость не кончилось: через несколько кадров на экране вдруг затуманилась какая-то старушка. Сидела-сидела и пригорюнилась…

Никто из зрителей уже не допытывался: «Кто это?» и «Зачем это?» Тут уж и благодетель и прозорливец были бессильны. Только после сеанса, заглянув в рекламный проспект фильма, мы узнали, что эта загрустившая старушка — мама той женщины, которая прошла с моряком по аллейке…

Говорят, что третья степень беспорядка — это пожар в сумасшедшем доме во время наводнения. Здесь же была третья степень неощутимости, бесцветности персонажа — этой старушки — как художественного образа.

В самом деле, если моряк был показан в своих взаимоотношениях с девушкой только на краткий миг прогулки в приморском саду, а сама девушка была для зрителей уже как бы тенью моряка, то как же мы, зрители, могли воспринять мать этой девушки? Мать тени? Ведь это было уже нечто мистическое!.. Привидение бесплотно, но отражение приведения в зеркале, согласитесь, еще бесплотнее! На весах искусства такой образ равняется величине меньшей, чем ноль.

* * *

А вместе с тем, как порой бездумно, беззаботно мы к этому относимся. Мы забываем, что условная, бесплотная фигура, некий Икс, не способна вызвать у зрителя, у читателя сопереживание. Икса может озарить сияющее счастье или, наоборот, на него падает черная тень неудачи — эти события с анонимными героями пройдут мимо нас, не вызовут сочувствия, хотя мы, может быть, и хотели бы это сделать.

Во время войны часто печатали списки людей, награжденных орденами. И хотя здесь, несомненно, были все достойны внимания и уважения, но в длинном списке вдруг ослепительным светом загорелась только одна, только единственная фамилия, скажем, какого-то Красильщикова Федора Федоровича. Почему? Да потому, что это не «какой-то», а Федька Красильщиков! Друг! Школьный еще товарищ…

И происходило чудо. При чтении! «Иванов», «Петров», «Сергеев», «Николаев» — за чёрными типографскими буковками ровно ничего не возникало. А как только доходило до «Красильщиков Федор Федорович», тотчас будто живой, родной человек входил в комнату. И мы к нему: «Федор! Ну, поздравляю!..»

ОТНОШЕНИЕ К ГЕРОЮ

…Хилое растение добрые люди оберегают: втыкают рядом палочку, чтобы оно за него держалось, защищают от солнца, закрывают от ветра, закутывают от мороза.

Некоторые литераторы так поступают с «положительными» героями, но добрыми людьми их уже не назовешь.

Запомнился абзац из одной прочитанной рукописи. Абзац в двух вариантах.

Первый:

«…Павел сидел за столом и торопливо завтракал. Графин водки и большой граненый бокал стояли перед ним. Красное лицо Павла лоснилось, но казалось озабоченным…»

Фразы как фразы, но они вызвали смущение. Легко догадаться — почему: герой-то, сидящий за столом, не какой-нибудь, а «положительный»! И вот стыдливый карандаш, карандаш-опекун и грехоборец, начал зачеркивать и надписывать. Теперь, во втором варианте, этот абзац выглядел так:

«…Павел сидел за столом и торопливо завтракал. Графин с запеканкой и граненый бокал стояли перед ним. Красное лицо Павла казалось озабоченным…»

Как видим, хмельные градусы в графине уменьшились, уменьшился бокал. Как следствие этого оздоровительного мероприятия — уменьшились и следы общения человека с напитком: лицо уже не лоснилось.

Серьезное ли это занятие — уменьшать градусы, уменьшать бокалы и так далее? И не игра ли это в бирюльки? Надо ли это?

Что же тогда скажут, как тогда поступят опекуны и грехоборцы с персонажем одной книги, у которого такие неприглядные черты характера: тщеславие, эгоизм, самоуверенность, резкость, заносчивость. Мало того, сей человек еще не уважает известного, всюду употребляемого понятия «крепкая семья»! Он холоден к жене. Да к какой жене! К жене, ожидающей ребенка… Это ужасно! Не отпетый ли это негодяй? Не столкнуть ли его поскорее в преисподнюю «отрицательных» героев?..

Нет, и литераторы, и редакторы, склонные к малопочтенным операциям по превращению водок в запеканки, должны отойти в сторону и приумолкнуть, ибо многие поколения читателей любили и любят Андрея Болконского. Да, это настоящий человек! Да, это настоящий положительный герой, несмотря на его резкий, неуживчивый характер.

— Помилуйте! — горестно и удивленно восклицают опекуны и грехоборцы. — Почему же «несмотря»?, Как это можно «несмотря»? Он же жену не любит! Он же зазнался! Он же…

Да, именно — несмотря. Ибо о герое, так же как о человеке, надо судить по главной его сущности. А главное у этого героя: ум, честность, талант, мужество, любовь к родине и как вершина всего — впереди строя с поднятым знанием…

Ну, хорошо, далекого Андрея Болконского можно отстоять, но позволительно спросить: откуда вообще то у литераторов, то у редакторов появляются эти позывы к мнительности, к недоверию? Откуда это желание уберечь героя от жары, от холода, от сквозняков жизни?

Конечно, все дело в образе. Чем худосочнее, схематичнее образ положительного героя, тем он более требует надзора, заботы, опеки — ему и то нельзя, и это не рекомендуется. Как около тепличного растения — суета, ахи и охи…

И наоборот: чем жизнеустойчивее, жизнеспособнее образ, тем менее за ним надо приглядывать… Ему все можно, и он все может. Пусть дождь, ветер, солнце — все тут выстоит, выдержит да еще и расцветет…

ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА

Сколько прекрасных вещей написано этим литературным приемом! «Капитанская дочка», «Тамань», «Очарованный странник», «Дом с мезонином», «Моя жизнь», «Ариадна», «Шампанское», «Человек в футляре»…

И «рассказ от первого лица» привлекает многих литераторов. Еще бы! Во-первых, всякие «я пришел»,