Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Второй штамп и в прошлом, в дни своего рождения, был плох. Тут жеманная претензия на остроумие, ибо «долг» и «очередь» стоят в предполагаемых, незримых (понимай — иронических!) кавычках. Об образности здесь, конечно, нет и речи.

* * *

Если б нашелся человек, который стал бы коллекционировать литературные штампы, то ему пришлось бы иметь дело не только с бумагой и чернилами, но и с некой тарой, нужной для хранения чего-то материального. Случается, что штамп приобретает реальную оболочку.

В начале тридцатых годов образы кулака, середняка и бедняка были так заштампованы в литературе, в том числе и в драматургии, что одна крупная костюмерная мастерская, учитывая тогдашние запросы театров и клубных сцен, публиковала объявление, в котором среди всяких наборов париков и грима значилось:

«Борода кулака — 2 руб. 07 коп.

Борода середняка — 1 руб. 66 коп.

Борода бедняка — 91 коп.».

Так вот тогда и чудилось: стоят вдоль дороги, напялив за два рубля семь копеек бороду, кулаки; подальше, потупив очи, — середняки; бедняки же плетутся прямо за автором, пощипывая на ходу свои жидкие, дешевенькие бороденки. И автору — любителю протоптанных дорог — не думая, не мучаясь, оставалось только приглядеть парочку-другую героев посимпатичней. И будет еще роман о колхозе. И такие романы подчас бывали…

ОДНО СЛОВО

…В нашем обиходе время от времени вдруг появляется какое-нибудь мусорное, ужасное слово. Или неправильное употребление правильного слова. И оно начинает «обкатываться» в разговорной речи, захватывая все большую и большую сферу распространения. Затем у рассеянного (или невзыскательного) литератора или журналиста это слово-урод проникает в рукопись, потом — в печать. Теперь, после печати, оно уже как бы водружается на гранитный пьедестал, и поговорка «Что написано пером, того не вырубишь топором» охраняет его.

И все же вырубать надо.

Вот из многих примеров возьмем слово «кушать».

Сначала две справки из словарей:

«КУШАТЬ… Есть, принимать пищу (употребляется при вежливом приглашении других к еде и по отношению к детям). Кушайте, пожалуйста».

(Словарь русского языка. Составил С. Ожегов. ОГИЗ, 1953).

«КУШАТЬ… Есть, принимать пищу (употребляется в форме повелительного наклонения и инфинитива при вежливом или ласковом приглашении к еде, иногда к питью). «Кушайте, пожалуйста, пирог!», «Пожалуйте кушать!», «Садитесь чай кушать!»

(Толковый словарь русского языка. Под редакцией проф. Д. Ушакова. ОГИЗ, 1935).

К сожалению, словари не являются увлекательным чтением — мы в них редко заглядываем. Если бы устроить конкурс на тему: какое неправильное слово более всего режет ухо — то на первое место вышло бы не пресловутые: «хозяевА», «магАзин», «средствА» и «прЕдмет». И даже не знаменитые «прОцент», «пОртфель» и «использОВЫвать», а неправильное употребление упомянутого выше глагола «кушать»…

Мы улыбнемся, если от кого-нибудь услышим: «Я вступил в город». В самом деле, как пышно сказано! Да и глупо! «Вступать в город» более к лицу полководцу, ибо он это делает, как известно, не один, а во главе войска.

Мы также улыбнемся, если при нас скажут: «Я проследовал в инструментальный цех». Что уместно сказать про делегацию, про экскурсию, то смешно про «я»…

И так далее…

Но вот вдруг великовозрастный дядя или тетя говорит: «Спасибо, я уже накушался», или: «Я хочу кушать», или: «Я кушаю»…

И хотя это звучит не менее нелепо, чем «я вступил», «я пожелал», «я проследовал», но как-то нет охоты протестовать хотя бы с улыбкой.

Почему? Да потому, что это ужасное «я кушаю», «я покушал» и т. п. получило, к сожалению, довольно значительное распространение в обиходе. Так не только многие говорят, но к удивлению, иногда и пишут. А когда пишут — уже трудно бороться, ибо «печатное слово», так сказать, благословляет ошибку.

Любопытно, что оборот речи, о котором идет разговор, получил распространение из-за… хорошего побуждения: из желания некоторых людей выразиться, так сказать, «поделикатнее», «поблагороднее» (из этих соображений, помню, одна молодая мать сказала про своего младенца: «Я кормлю его бюстом»). Людям, мало разбирающимся в оттенках языка, кажется, что сказать: «Я ем», «я хочу есть» — это как-то грубо, простонародно, а вот «я кушаю» — это им кажется более «тонким». То есть все наоборот! Обратись к такому человеку в автобусе: «Вы сейчас выходите?» — он в тон вам любезно ответит: «Да, выходим». Вы к нему на «вы», и он себя… тоже на «вы». Это нелепо-комическое величание самого себя на «вы» мы слышим и в «я кушаю».

Не пора ли — через школу, через печать, через радио и т. д. — освободить русский язык от этого малограмотного, мещанского оборота речи.

ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ

У Эдгара По в «Тайне Мари Роже» рассказчик, пользуясь только газетными вырезками, раскрывает загадочное убийство. Этого не могла сделать полиция, находящаяся на месте события. Ей, как это и позже повелось в детективных романах, не хватало воображения.

Но на этот раз не хватало особого воображения, которое лучше было бы назвать «естественным ходом вещей». Рассказчик же овладел этим ходом.

Как это произошло?

Он представил себя человеком, который в данном месте и при данных обстоятельствах совершает преступление. И как только произошло это перевоплощение, вступил в действие тот естественный жизненный ход вещей, который обусловливает движение мысли, состояние чувств, совершение поступков (например, человек, растянувший ногу, будет искать палку для опоры, настроение у него будет скверное, шаг — мелкий, следы — неровные и т. д.). И то, что в полицейских донесениях казалось странным и загадочным, стало теперь вполне естественным, логичным.

Каждому литератору, конечно, знакомо это явление. Его герои — старики, дети, женщины, злодеи, весельчаки, меланхолики, храбрецы, трусы и т. д. — только тогда начинают жить полнокровной и художественно правдивой жизнью, когда автор мысленно побывал в их оболочке.

«…В обнаженных плечах и руках Кити чувствовала холодную мраморность, чувство, которое она особенно любила…»

Это писал мужчина, который, вероятно, даже в шутку не примерял открытого бального платья, а тем более не показывался в нем в обществе. Однако Л. Толстой, войдя в мир Кити Щербацкой, естественным ходом вещей почувствовал и физическое ощущение девушки в бальном платье.

И еще. Тот волшебный, бесценный миг, когда писатель вдруг замечает, что герой вырвался на свободу, начинает жить «сам по себе», говорить, чувствовать и действовать без авторской указки, и есть, как это ни странно, наиболее полная фаза перевоплощения и вживания автора в образ героя. То есть время наиболее пристального внимания к герою.

Впрочем, эта странность в сочетании — бесконтрольность героя и внимание к нему — мнимая странность, ибо контроль на этот раз ведет не предначертанная унылая схема в руках писателя, а сам образ героя —