Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Но стыдить надо было бы не отца, а автора — кстати говоря, опытного, талантливого, — совершившего два греха: а) простое недоразумение выдал за конфликт и б) оглупил своего героя (отца).

Оглупление героя — это, может быть, главное зло, которое неизбежно (хотя и невольно) приносит с собой фальшивый, надуманный конфликт. В самом деле, если недоразумение, которое можно тихо, мирно и просто уладить, герой вдруг раздувает в затяжное, бурное, многозначительное столкновение, то что можно сказать о таком персонаже? Не склочник ли он? Не глуп ли он? Не мелкая ли это душа? Все это, конечно, могло быть уместным, если бы входило в авторские планы. Но нет, герой был задуман умным, благородным, но автор… «шел в комнату, попал — в другую».

Или вот конфликт, который почему-то время от времени появляется у нас то в романе, то в пьесе.

К благополучному, раздобревшему Иванову приезжает строгий правдолюбец Петров — в прошлом друг юности, но которого Иванов не видел, не слышал 25—30 лет. И этот приезжий начинает стыдить, допекать Иванова: не так живешь, не так думаешь, не так работаешь и так далее — все не так… Иванов краснеет, ежится под упреками друга, изо всех сил старается оправдать свою жизнь, свое поведение.

Казалось бы, правдивый, жизненный конфликт. Но приглядимся к нему получше. Многие матери, прежде чем купать младенца, пробуют воду в ванночке голым локтем. Конечно, можно и градусником, но локтем как-то достовернее — вода испытывается на себе.

Попытаемся испытать на себе и этот конфликт. Представьте себе своего друга детства или юности, который 30 лет, по неизвестным причинам, не давал о себе знать; 30 лет не интересовался вашей жизнью (как, впрочем, и вы — его); 30. лет был выбывшим из вашей памяти и сердца, а вы — из его памяти и сердца. Короче, 30 лет спустя к вам приезжает какой-то чужой дядя и начинает вас стыдить и распекать…

А на каком, собственно, основании? По праву дружбы? Но ее тридцать лет не было — ни в жизни, ни в памяти. Неужели вы примете эти укоры всерьез? Не покажутся ли они вам курьезными? Будет ли у вас потребность или желание оправдаться перед чужим человеком? Сможете ли вы краснеть, ежиться под градом его упреков?

Нет и нет, конечно! И дружба тут ни причем, ибо она не абстракция, а живой процесс. Если духи́ вышли или испарились, то оставшимся пустым флаконом — как бы ни был он красив — заменить былое содержимое никак нельзя…

Особенно часто надуманные конфликты проникают в любовные мотивы тех наших романов, повестей и пьес, где изображается не настоящая любовь, а некая худосочная эмоция, долженствующая показать, что героям-работягам, занятым на весьма серьезной работе, ничто человеческое не чуждо.

Тут обычно бывает полный разгул вздору, недоразумениям. У Чехова в шутке «Предложение» человек, приехавший свататься, вдруг начинает спорить с девицей о том, кому принадлежат Воловьи Лужки. Дело доходит до резких слов, до слез, до истерик. Но то в шутке, в водевиле! К сожалению, «Воловьи Лужки» перекочевали во многие наши, совсем не водевильные произведения! «Она», например, опоздала на свидание, или «он», например, задержался на работе, или «она» не так поняла слова любимого, «он» не так посмотрел на любимую, не так повернулся, не так отвернулся и так далее. И вот эти новые «Воловьи Лужки» — вздор, пустяк — автор с глубокомысленным видом выдает за нечто серьезное, принципиальное, конфликтное!

И странная судьба бывает у героев романов, повестей и драм, втянутых в спор о «Воловьих Лужках»! В то время как в настоящем конфликте, при настоящем столкновении идей, характеров, желаний, чувств наиболее полно раскрывается душевный мир героев, в споре же о «Лужках» все мелеет, бледнеет, и героям хочется что-нибудь подать на бедность…

О ФАМИЛИИ

Я думал уж о форме плана

И как героя назову.

Пушкин.

Это может показаться странным, но (припомните!) работа литератора начинается с обдумывания… фамилии героя.

Вы делаете страшные глаза: «А идея? Замысел?» Успокойтесь! Да, конечно, они предшествуют, но ведь предшествуют до того, как вы сели за стол. В «застольный» же период первой заботой автора — фамилия героя. В самом деле, все обдумано, многое зрительно представлено, но герой, который появляется уже на первой странице, пока что фигурирует во всех мыслях о произведении как «он» («он знакомится с…», «он едет в…», «ему говорят о…» и т. д.). Больше того, автор видит героя, чувствует его характер, но… ни имени, ни фамилии у него еще нет.

Однако стоит ли долго раздумывать над таким пустяком! Назвать как попало — вот и все! Ведь, как говорится, не в названии дело.

Нет, это не так просто. Времена классицизма, когда героев называли «значащими» фамилиями — Цифиркин, Вральман, Правдян, Простакова, Молчалин и т. д., — давно прошли. Однако назвать первыми пришедшими на ум фамилиями тоже как-то неудобно, ибо они все же не должны быть случайными для персонажей. Подхалюзин и Дикой у Островского; Пришибеев, Чикильдеев и Епиходов — у Чехова; Фаюнин и Грацианский — у Леонова; Цветухин и Извеков — у Федина; Мечик — у Фадеева и т. д. и т. п. — все эти фамилии что-то говорят о внутреннем облике персонажей.

И прекрасно, что говорят именно что-то, как-то, чуть-чуть, а не действуют прямо и откровенно, как ярлык на бутылке. Вероятно, можно написать специальную работу об этом, где не будет железных безапелляционных утверждений, а будут только ощущения, догадки, однако понятные, доступные всем читателям. Разве в звукосочетании «Епиходов» мы не слышим добродушия и неудачливости, а в «Фаюнине» — мелкого пакостничества, а в «Извекове» — устойчивости, обстоятельности?

Нельзя наградить персонажей случайными, первыми пришедшими на память фамилиями еще и потому, что можно сильно затруднить читателя.

Что сказал бы зритель, если бы городничий застал в номере гостиницы не одного, а двух Хлестаковых или если бы у Пукирева в «Неравном браке» около молодящегося жениха стояла бы не одна, а две печальных девушки-невесты?

Однако нечто подобное иногда происходит. Помню, как при обсуждении одного рассказа почти все выступающие путали фамилии героев: Бойцов и Бойков! У одного ленинградского автора, я помню, прочел: «Дроздова» и «Дозорова», а у одного латвийского — «Стайнене», «Стайнис» и «Степулис».

В последнем случае у читателя не двоилось, а даже троилось в глазах.

Можно возразить: читайте внимательно, и вы тогда отличите: «Бойцова» от «Бойкова». Но это невозможно, если проследить за процессом чтения. Ведь мы при обычном — обычно быстром — чтении, собственно говоря, не читаем слова, а только узнаем их! Прочтя в начале, когда фамилия «Бойцов»