Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

«…Я стал поправлять… и совершенно для меня неожиданно, но несомненно, Вронский стал стреляться…»

* * *

Перевоплощение, вероятно, самое удивительное, самое решающее явление в творческом процессе. И, по словам М. Горького, обязательное:

«…литератор, будучи щедрым, обязан вообразить себя скупым, будучи бескорыстным — почувствовать себя корыстолюбивым стяжателем, будучи слабовольным — убедительно изобразить человека сильной воли…» (курсив здесь и ниже наш. — Н. М.).

Почему же обязан? Почему так категорично говорит Горький? Да потому, что, не перевоплощаясь, не вживаясь в образ героя, легко не только исказить его, но и просто нарушить жизненную правду, впасть в фальшь, И тому в литературе было и есть много доказательств.

Вот простенький, даже наивный пример из одной рукописи. «Он» и «она» идут от колодца. У девушки на коромысле два полных ведра воды. Если бы этот случай был приведен в вышеупомянутой цитате Горького, то он, вероятно, выглядел бы так. «…литератор, будучи не нагружен, обязан вообразить себя идущим с двумя тяжелыми ведрами».

К сожалению, наш автор ничего подобного не вообразил. Девушка у него взмахивает руками, шаловливо хватает с дороги снег и даже гонится со смехом за молодцом-удальцом! Это с полными-то ведрами!

В одном северном альманахе был напечатан рассказ с интригующим началом. Командир авиазвена передает летчику, летящему с фронта в тыл, письмо своей жене и закрытую плетеную корзину. Кроме того, командир вручает летчику конверт с надписью: «Вскрыть в полете». Все весьма таинственно: закрытая корзина, запечатанный конверт…

В полете тайна открывается: в корзине, оказывается, лежит годовалый ребенок, подобранный живым среди расстрелянных фашистами. Факт правдивый, жизненный, говорящий о добром сердце советского человека.

Но обставлен он автором так фальшиво, что говорит о другом: о нежизненности, о недобром сердце! В самом деле, правдоподобен ли трюк с письмом: «Вскрыть в полете»? Правдоподобно ли, что командир авиазвена, спасший ребенка, не предупреждает летчика еще на земле, что́ именно находится в корзине? С такой беспечностью и с наигранной (как при «сюрпризе») таинственностью можно было бы послать жене лукошко с цыплятами, но не годовалого ребенка.

А все случилось потому, что автор — кстати, далеко не новичок в литературе — не сел мысленно в одноместный самолет и не пустился в рискованный полет один на один с годовалым ребенком. Вернее, один против двух: ребенок и самолет…

Не вжился в образ героя, не почувствовал себя на его месте, то есть ушел от горьковского «обязан», и автор другого запомнившегося мне рассказа.

Некий Василий Жмырь тайком, прислушиваясь, обходя дозоры прифронтовой полосы, пробирался через густые заросли леса. Вдруг его окликают: «Стой, кто идет?» У Жмыря «холодные крупинки пота выступили на лбу». Он пытается скрыться от дозора, но его задерживают, допрашивают. Ответы Василия, его поведение не вызывают никаких сомнений. И на прямой вопрос: «Ну, что молчишь? Дезертировал?» — он отвечает: «Да»…

Его приводят к капитану. Тот вынимает папку с надписью «Дело» и пытается допросить дезертира. Но Жмырь отмалчивается. Капитан наконец говорит: «Значит, решил молчать? Что же, дело твое. В трибунале все скажешь».

И вот, уже когда капитан посылает за конвоем, в комнату врывается некий доктор, и драматическая ситуация рассеивается как дым. Василий Жмырь, конечно, не настоящий дезертир, а дезертир, так сказать, «с другой стороны», в благородном смысле — он бежал, недолечившись, из госпиталя на фронт…

Читатель вправе воскликнуть: «Какая ерунда! Разве такой человек так себя вел бы?» И в самом деле, если бы автор поставил себя на место героя, если бы вообразил себя пробирающимся на фронт, а не с фронта, то он понял бы, что Жмырь не мог вести себя (да еще на двух допросах!), как настоящий дезертир! Вплоть до: «холодные крупинки пота выступили на лбу»!!!

Уход от того, что художник действительно «обязан» прочувствовать, вообразить, приводит и не может не привести к одному — к фальши.

ЛИНИЯ ЛЮБВИ

Рядом со мной в вагоне метро сидела белесенькая девушка и читала. В руках ее была книжка, растрепанная до предела: не только не осталось в ней следов брошюровки и каждый листик не переворачивался, а перекладывался, но, листики эти — истлевшие по углам и краям — имели уже почти круглую форму.

Белесенькая осторожно приподняла очередной бумажный блин и, положив налево, начала читать его оборотную сторону. Страница теперь была близко ко мне, и я заглянул в нее.

«…граф в костюме слуги приблизился к Ванде, надменное лицо которой со следами былой красоты сейчас было…»

И ниже:

«…На башне пробила полночь, и Ванда прихотливым жестом руки показала на дверь. Граф смертельно побледнел…»

Я заглянул на следующую страницу…

Будто нарочно, тут были собраны все литературные штампы и безвкусицы мещанских романов, которые высмеял еще двадцатилетний Чехов.

— Скажите, пожалуйста, что это за книга?

Девушка, вздрогнув от вопроса — так далека она сейчас была от окружающего, — молча показала начало книги. И титульный лист был круглый. Автор ушел за границу круга, но заглавие сохранилось: «В когтях любви».

— Интересная?

— Оччень!

Глаза блестят, лицо раскраснелось — ну, просто счастливый человек!

Конечно, опрометчиво было заговорить с девушкой в назидательном тоне на тему о том, что такое хорошая книга и что такое мещанское чтиво… Она быстро спросила:

— А какой современный роман или повесть о любви вы посоветовали бы прочесть?

— О любви?

— Вот именно, о любви…

— Гмм…

Вагон идет, остановки сменяются одна за другой — скоро белесенькой надо будет выходить, а попутчик, начавший было охотно ее поучать, все молчит — не может посоветовать…

Впрочем, я все же кое-что припомнил, но она, видимо, не знала этих книг, а была более знакома с теми, где фигурировала не любовь, а, как говорят критики, «линия любви». А много ли в этой «линии» радости!..

* * *

Пожалуй, больше удивления. Удивления достойно, что у нас выработался неукоснительный штамп при изображении любви. Она завязывается в начале и, как правило, тянется — именно тянется — до последней или предпоследней страницы, где влюбленные наконец-то соединяются. Но, может быть, это объясняется тем, что героям не все еще ясно, может быть, чувство их не созрело, не прошло какие-то испытания? Ведь Пьер обратил внимание на Наташу Ростову при первой же встрече с ней, но прошли годы и годы, пока чувство обоих не выросло, не оформилось.

Но нет, не процесс любви, не жизнь чувства находим мы во многих наших романах и повестях, а именно —